Американский пирог
— Он был расстроен, — вздохнула я.
— Неудивительно, — он покачал головой, — еще бы. Что ж, видимо, пришло время расстаться. Опять. — А знаешь, я вдруг понял, что сам во всем виноват, — прибавил он вдруг, — ведь это я научил тебя плавать. Помнишь? Черт, уж лучше б я родился китом.
— Твое сердце и так огромное, как у кита.
— Оттого-то мне так и трудно. — И он прижал меня к себе. Ощутив прикосновение его губ и терпкий запах его одеколона, я так и подскочила от захлестнувших меня воспоминаний. Моя коленка вдруг задрожала, словно в суставе сработала какая-то пружинка. Когда он отпустил меня, я отпрыгнула назад и, слегка покачнувшись, оперлась о перила лестницы. Как бы мне хотелось, чтоб у меня было две жизни: одна в Калифорнии, а другая — в Теннесси. Я уже начинала тосковать по сестрам, Минерве и Джексону; я тосковала даже по речному запаху, витавшему здесь. Со всем этим расставаться было больно, как с каждой вещицей из огромного багажа.
— Не забывай меня, Фредди.
— Тебя? Тебя мне не забыть. — Я скрестила руки, обхватив себя. Моя собственная грудная клетка показалась мне вдруг очень хрупкой, словно вместо ребер у меня были побеги бамбука. — Такие, как я, не забывают, ты же знаешь.
— Вот и не забывай, — сказал он, дотронулся до моей руки и круто развернулся. Пройдя по скрипучим половицам, он вышел за дверь и сбежал с крыльца. В два прыжка он миновал каменистую дорожку, забрался в свой пикап и уехал.
Мы были уже у западной оконечности Тихого океана, когда «Сессна» наконец-то вынырнула из облаков. Я посмотрела вниз сквозь пыльное окно. При виде лагун Герреро-Негро и Скэммонса мое сердце учащенно забилось. Я всегда понимала, что киты — самый веский аргумент в любой ситуации и могут восстановить мое равновесие при любом раскладе. На воде была рябь, но не из-за бури, а из-за китов. Сэм передал мне бинокль, и я стала считать их фонтанчики. Они били прямо из океана, точно гейзеры. Еще студентами в Скриппсе мы залезали на крутую, обшитую досками крышу Риттер-Холла и считали мигрирующих китов.
Наблюдение за китами, как и все остальное в моей жизни, было сопряжено с немалым риском. Пару лет назад в Сан-Игнасио киты так били хвостами по воде, что море словно закипело, и все это буквально в нескольких ярдах от фотографа. В другой раз нечаянный удар китового плавника переломал аквалангисту все ребра и подбросил его вверх, как игрушку.
— Ты только посмотри на это! Да их там сотни! — пилот крякнул и почесал причинное место. Это был американец, работавший на полставки в «Аэро Калифорния». — Я езжу на переписи этих зверюг с семидесятых годов, с самого возвращения из Вьетнама, — сообщил он нам. — А вы знали, что в Библии киты названы первыми из животных?
Я сомневалась, что это так, но кивнула. До меня словно донесся Минервин голос: «Милые мои, кое с чем не стоит спорить, а лучше просто согласиться». Ну а Джо-Нелл бы хихикнула: «Не спорь с ним, как-никак он — пилот». Тем временем он глядел сквозь забрызганное стекло на подернутую рябью воду.
— А какие из китов умеют петь? Эти умеют?
— Нет, — ответил Сэм, — только гладкие киты поют своим детенышам.
— А тут такие есть? — Пилот уставился на нас, разинув рот.
— Нет, они уже практически истреблены.
— Вот ведь незадача! Если нам и китов-то не уберечь, что мы вообще можем спасти?
— Не знаю, — сказал Сэм.
— Эта планета катится в тартарары, — бурчал пилот, глядя на воду. — Ну а горбатые киты — они ведь тоже поют?
— Поют. — Сэм нагнулся вперед и поцеловал меня в шею. — Горбатые киты поют своим подругам.
— А те их слышат? — удивился пилот. — Несмотря на всю эту воду? Думаю, они часто теряются: океан-то большой.
— Огромный, — согласилась я и погладила Сэма по колену Солнце уже садилось, окрашивая воду в темно-сливовый оттенок. Мне хотелось ощущать спиной колени Сэма, и я опустила кресло назад. Его руки легли мне на плечи. Океан огромен, но не бесконечен, как считали когда-то первые путешественники. Он чем-то напоминает человеческое сердце: оба таинственны и необъяснимы, оба полны опасностей и скрытых трещин, оба незаменимы и поистине бесценны.
«Сессна» сделал крюк и полетела к пустыне, а потом закружила над мощеной посадочной полосой, неожиданно переходившей в песок. За секунду перед посадкой наши жизни вдруг пронеслись у меня перед глазами: как мама танцует в одних чулках в ожидании мистера Креншо и напевает «Такова жизнь», как Элинор и ее пожилые подружки отмеряют муку, растирают масло с сахаром, делят яйца на желтки и белки и запирают на ночь все двери и окна, как Джо-Нелл пересекает границу Техаса и Оклахомы, оставив прежнюю жизнь за спиной, а Минерва парит в облаках и улыбается всем нам сверху. Я увидела и Джексона, как он стоит у доков и думает то ли о лодках, то ли обо мне, а ветер теребит рукав его свитера.
Далее за тысячу миль я слышу (и всегда буду слышать!) стук его сердца. Я слышу шорохи старого дока и скрип уключин. А он все так же неподвижно стоит; его силуэт темнеет на фоне вечерней синевы, словно вода и небо, внезапно сойдясь вместе, слились в эту зыбкую, едва различимую тень.