Страшный рассказ
— Тише, Юрик, — умиротворяюще сказал один из аборигенов, трогая Филатова за плечо рукой, в которой была зажата полупустая пивная бутылка. — Ты, правда, не туда заехал.
«Он уже и здесь Юрик, — подумал Светлов. — Вот проходимец! Только что это он тут затеял? Ни черта не понимаю!»
— Как это — не туда? — удивился Филатов. — Вы же сами говорили…
— Про писателя никто не говорил, — перебил его абориген. — Про стройку — это да, был такой разговор.
— Что вы все привязались к этой стройке? — возмутился мэр, с лица которого уже сбежал нездоровый румянец, а из голоса исчезли истеричные нотки. — Далась она вам! Профилакторий там строится, для инвалидов, сколько раз можно повторять!
— А Дымов здесь при чем? — тупо изумился Филатов.
— Да ни при чем здесь какой-то Дымов! Какой еще Дымов? Погодите, Дымов? — Мэр почесал переносицу. Он окончательно успокоился, как только разговор ушел в сторону от строительства в природоохранной зоне. — Дымов, Дымов… Знакомое что-то. Так вам Дымов нужен?
— Ну конечно, — с совершенно неуместной обидой произнес Филатов. — Мы журналистское расследование проводим, задание у нас… Вечно они в отделе информации все перепутают! — воскликнул он с досадой. — Так особняк не его?
— Говорю же, никакой это не особняк, а профилакторий для ветеранов труда, — отмахнулся мэр.
— А говорили, для инвалидов, — подловил его Филатов. — Крутите вы что-то, Андрей Степанович. Может, его все-таки Дымов строит?
— Не дурите вы мне голову! — отмахнулся мэр, продолжая задумчиво сандалить кончик носа. — Дымов…
— Так это ж москвич, который третий кордон купил, — неожиданно вмешался какой-то худой, сутулый мужичонка с вислыми прокуренными усами. — Жена его на прошлой неделе у меня ящик заказывала.
— Ящик? — удивился Юрий.
— Ну! Здоровый такой ящик, два метра на восемьдесят сантиметров и почти полметра в глубину. Насилу в машину впихнул. Говорит, для картошки. Красивая баба, гладкая.
— Погодите, — строго сказал Юрий, — что вы ко мне с какими-то ящиками… Что значит — купил кордон? Вы что, государственным имуществом торгуете? — спросил он у мэра и тут же повернулся к Дмитрию: — Это надо проверить. Может получиться сюжет.
— Да проверяйте на здоровье! — снова взбеленился мэр. — Вот ведь бестолочь-то! Езжайте и проверяйте, там все по закону! Кордон этот еще десять лет назад ликвидировали, если хотите знать, а денежки в бюджет с неба не валятся. Если покупатель есть, почему не продать? Лучше, что ли, если изба так, задаром, сгниет?
— Надо проверить, — непримиримо повторил Юрий и снова обернулся к вислоусому. — А его жена сама за ящиком приезжала? На оранжевых «Жигулях»?
— Не, — помотал головой вислоусый. — «Жигуленок» этот его, москвича, а жена на иномарке ездит. Синяя такая, почти что черная, как ее… «Су…», «Бу…»…
— «Субару»? — внезапно охрипшим голосом подсказал Филатов.
— Во! Точно, «Субару»!
Дмитрий посмотрел на Юрия и вздрогнул, увидев, как его лицо буквально на глазах покрывается смертельной бледностью.
* * *«… Она лежала, медленно приходя в себя. В спальне было как-то непривычно темно, как будто она устроилась на ночлег не в своей кровати, а в закрытом наглухо платяном шкафу. В пользу такого предположения свидетельствовали и голые, ничем не прикрытые доски, которые она ощущала под собой, и спертый воздух. Вот только пахло здесь почему-то не духами, как в ее шкафу, и даже не нафталином, а чем-то знакомым и в то же самое время неуместным — чем-то, чему не было места в спальне и уж подавно внутри платяного шкафа.
Инга попыталась сосредоточиться, понять, куда это ее занесло, но не сумела — мешала жестокая головная боль. Она пошире открыла глаза, поморгала ими, но это не помогло — тьма была непроглядной, как будто Инга ослепла, пока спала.
Пытаясь сориентироваться, она подняла руку, и пальцы сразу же уткнулись во что-то шершавое, судя по ощущению, деревянное. „Доски“, — поняла она и для пущей уверенности провела ладонью по занозистой, небрежно оструганной поверхности, нащупывая узкие зазоры между досками и гладкие, как стекло, почти неразличимые выпуклости срезанных циркулярной пилой сучков. Доски были свежие — в темноте пахло сосной и еще чем-то… Чем?
Рука, скользившая по дощатой поверхности в каких-нибудь пятнадцати сантиметрах от лица, неожиданно наткнулась на препятствие. Это была дощатая стенка; еще одна такая же стенка обнаружилась с другой стороны. Помещение — помещение ли? — в котором проснулась Инга, было не шире полуторной кровати. Больше всего оно напоминало сосновый ящик — ящик, в котором она лежала на спине, не имея возможности сесть, вдыхая запахи свежих сосновых досок и сырой земли…
Земли! Охваченная внезапным приступом клаустрофобии, Инга обеими руками ударила в крышку над собой, загнав в ладони с полдюжины заноз и даже этого не почувствовав. Земля! Так вот чем здесь пахло! Спертый воздух, запах сырой земли, узкий сосновый ящик, кромешная тьма и тишина, в которой не было слышно ничего, кроме ее учащенного, хриплого дыхания и гулких ударов сердца. Все это было похоже на…
Она почувствовала приближение паники, зажмурилась, затаила дыхание и приказала себе успокоиться. Того, о чем она подумала, просто не могло быть. Как, скажите на милость, могла она оказаться в…
В гробу? Да, в гробу. В могиле. Засыпанная сверху землей… Нет, ПОХОРОНЕННАЯ в земле! Конечно же, этого не могло быть. Она что, впала в летаргический сон и ее приняли за мертвую? Чушь собачья, сейчас не восемнадцатый век! После Эдгара По о таких вещах никто даже не пытался писать, потому что это полная ерунда. Это просто чья-то глупая шутка, вроде запоздалого первоапрельского розыгрыша…
— Эй! — крикнула она, снова изо всех сил ударив в крышку ладонями.
Собственный крик, увязший в тишине, как в пыльной вате, вонзился в ноющий мозг, как тупая игла. Если это похмелье, то Инга даже представить себе не могла, сколько и чего нужно было выпить, чтобы заработать себе такое удовольствие. И что это за компания, в которой сначала пьют, а потом разыгрывают вот такие шутки? Как ее угораздило связаться с сумасшедшими?
Она ударила в крышку одновременно ладонями и коленями, не обращая внимания на боль. В щели между досками просыпалось немного земли, и Инга с отвращением стряхнула ее с одежды. При этом что-то зашуршало, и, ощупав левое запястье, она обнаружила на нем прилипший обрывок клейкой ленты.
И тут она вспомнила все — Олега с его странным предложением забрать сумку с какими-то ее вещами, отвратительный запах хлороформа, ощущение жесткой ладони, которая прижимала пропитанную отравой тряпку к ее лицу так сильно, что грозила сломать нос… Она вспомнила обещание Олега, сказавшего, что она обязательно все поймет, когда наступит время.
Кажется, она напрасно его дразнила, напрасно села к нему в машину, напрасно намекала на возможность шантажа… Впрочем, теперь ей стало ясно, что, поступи она иначе, это все равно ничего не изменило бы. Он продумал все заранее и хладнокровно осуществил свой чудовищный — с ее точки зрения, разумеется, — план.
И все-таки она не могла до конца поверить в то, что похоронена заживо. Так просто не бывает, будь оно все проклято! Ее маленький изворотливый умишко восставал при мысли о том, что ей предстоит медленно умирать здесь от недостатка кислорода — медленно ЗАДЫХАТЬСЯ здесь, в толще земли, — не имея возможности как-то выкрутиться, вывернуться, обманом превратить поражение в победу, очаровать, пленить и сладострастно растоптать, чтоб впредь неповадно было… Такая возможность существовала ВСЕГДА, но сейчас ее не было. Или все-таки была?
— Олег! — закричала она во тьме своей гробницы, бездумно расходуя на бесполезные вопли драгоценный кислород. — Олег, прекрати немедленно! Открой, Олег! Прости меня, слышишь! Я все поняла! Не верь никому, я люблю только тебя! И всегда любила только тебя! Выпусти меня, Олег! Я тебя умоляю! Я…
Она замолчала, чувствуя, что начинает задыхаться. Так быстро? И ни звука, ни шороха в ответ — только тишина, запах земли и тьма, к которой глаза просто не могут привыкнуть, потому что в ней нет ни малейшего проблеска света.
Она забилась в тесном деревянном ящике, пытаясь просунуть пальцы в щели между досками, ломая ногти и обдирая колени в тщетных попытках столкнуть прибитую гвоздями крышку. Ее отчаянные крики постепенно перешли в нечленораздельный вой, в полное смертельной тоски мычание зверя, попавшего в ловушку, откуда не существует выхода. Удушье все сильнее сдавливало грудь — пока что скорее воображаемое, чем настоящее, но оттого не менее страшное. Инга билась о стенки своей могилы локтями, коленями, головой, то рыдая, то сыпля грязными ругательствами, то принимаясь молить о пощаде. Постепенно удары делались слабее, крики тише, и через какое-то время она…»