Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу
Конечно, дело осложняется тем, что гадкий шеф думает, что я умерла, поэтому надо дать больше денег (один миллион). Если же вы найдете три миллиона (и пожалуйста, как можно быстрее), а я буду вам все время писать, он будет все время звонить, когда у вас будут три, миллиона, вы ему скажете и он обо всем с вами договорится. Когда у него будут деньги, он мне сказал, что поговорит (постарается изо всех сил) с шефом, и так я смогу оказаться дома. Не думайте, что я хочу причинить вам зло, прося вас об этом, но я прошу, чтобы:
1) Увидеть вас здоровыми и в добром здравии, если возможно!
2) Больше не мучиться и найти НАСТОЯЩЕЕ СЧАСТЬЕ!
3) Нам выбраться из этой грязной истории и любить друг друга сильнее, чем прежде.
Умоляю вас об этом, это очень важно для меня и моей будущей жизни! Ты знаешь, мама, я долго размышляла обо всем этом, и мне от этого очень грустно, что приходится вас просить о подобных вещах, но подумайте об этом! Я надеюсь, что вы выиграете, поставив в лото или в телеигре «Квинто», а почему бы и нет? Можно договориться с нашими родственниками (или другими людьми), чтобы каждый из них дал денег! Ты знаешь, я много думала обо всем этом, и когда я лежала в кровати, с цепью на шее (перед тем, как я была спасена), [2] я думала всегда, что в какой-нибудь день, или не знаю когда, я вас увижу! И я еще думала о прошлом, я вспоминала о разных вещах и о всяких глупостях, о всех тех случаях, когда я плохо с вами поступала или плохо вас ЛЮБИЛА! И я себе говорила, что если бы я осталась в живых, то это потому, что Господь дал мне второй шанс улучшить мою жизнь, сделать гораздо лучше и больше в том, как я живу, что говорю, что делаю, вот почему я полна добрых намерений в моей НОВОЙ ЖИЗНИ! Вместо того чтобы без конца ходить к своим подругам, я бы лучше пошла навестить бабулю, и чем оставаться одной дома после обеда, я бы тоже лучше проведала ее, я бы больше интересовалась своими родными, а также моей УЧЕБОЙ! Ты знаешь, я много раз смотрела в свой табель и говорила себе, что я полный ноль, 1) потому что я недостаточно занималась, 2) потому что я не доставляла вам удовольствия, возвращаясь домой с хорошим табелем, и 3) потому что я недостаточно вас слушала (к сожалению), а слишком много играла. И теперь я решила попробовать закончить школу так же блестяще, как это сделала Нанни и как наверняка сделает Софи. Я даже хочу кое-что попросить тебя, мама: когда ты будешь здесь, пожалуйста, повторишь со мной все уроки, как в начальной школе? Я думаю, что это очень хорошо, чтобы все запомнить и не путаться, как с «Амбиориксом», — как мы смеялись тогда! И особенно серьезно я вам обещаю (и это правда), что я буду не такой эгоисткой, например, буду давать свои вещи, буду всем помогать, буду более приветливой, и много чего еще… Я уверена, что вы заметите, как я изменилась, и это нормально после всего, что мне довелось пережить, мое разбитое сердце снова восстановится очень быстро с вашей помощью и вашей любовью…
Очень прошу тебя, подумайте хорошенько, но… не очень долго, потому что я распускаюсь иногда…
Я тебя люблю.
Сабина.
И еще, мама, кто будет меня лечить, если я заболею, если у меня возникнут проблемы с глазами, с зубами или с бородавками, или еще с чем-нибудь, это ты должна меня лечить и воспитывать. Я обещаю, что буду вас слушаться.
Возможно, я недостаточно показывала вам, что люблю вас, но, честное слово, я вас всех обожаю! Я обещаю часто выгуливать Сэма!
5. СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ ДЕНЬ
Между этим письмом и последним из найденных, датированным 8 августа, мое физическое состояние было хуже некуда. У меня открылось сильное кровотечение, и я испытывала очень сильные боли. Мне было больно лежать на боку, на спине, и если я пыталась лежать на животе, было то же самое. В этой комнате-голгофе, куда он все еще меня таскал, я старалась не поворачиваться с его стороны, я тянула нарочно за цепь, просто чтобы позлить его. Если бы у меня был тогда нож…
В качестве защиты он щедро пожаловал меня старыми плотными памперсами, которые мне совершенно не помогали. Я должна была менять их каждые полчаса. Я плакала совсем одна в тайнике, в этих душных стенах, лежа на этом проклятом матрасе, под колючим одеялом. Самым тяжелым для меня было то, что мне не с кем было поговорить. Я надеялась, что мама скоро получит это мое письмо, что она наконец-то поймет, что я уже больше не могла выносить это существование. Это чувство полной покинутости делало меня одновременно и агрессивной, и отчаявшейся. Я не смотрела на себя как на чудовище, но я больше себя не узнавала. Фотография на моем школьном удостоверении не имела ничего общего с тем, во что я превратилась. В самом деле, мне неприятно было на себя смотреть.
Насилие над девственностью девочки, еще не достигшей половой зрелости, и одержимость этого омерзительного монстра, который не соглашался оставить меня в покое, как он притворно обещал, придавали мне желание убить.
Иногда я говорила: «Все, довольно!»
Он отвечал или не отвечал, но если отвечал, то так:
— Да ладно, ничего тут серьезного…
— Нет, это очень серьезно…
Диалог глухих, который приводил меня к моему внутреннему монологу: «Ему плевать на мое состояние. Я могу истечь кровью, я могу сдохнуть, я могу вопить от боли, но это его не остановит».
— Прекрати орать! А то еще шеф услышит!
Однажды мне пришло в голову спросить его:
— Я могу досчитать до ста, и после этого все закончится?
Я торопилась, один, два, три, четыре… со всей скоростью… сто!
Как в прятки…
Наконец, он оставил меня в покое на несколько дней. Должно быть, мною уже нельзя было пользоваться.
Я боялась собственной смерти. Я старалась не думать, когда и как она произойдет, но иногда я говорила себе: «Если однажды этот тип убьет меня из своего пистолета, по крайней мере, это произойдет быстро». Я видела перед своим мысленным взором кошмарные картины каждый раз, когда он говорил: «Если только шеф узнает, что ты жива…» Подразумевались все грязные трюки, о которых он мне рассказывал, «с орудиями пыток, с лассо или ремнем».
Я даже не узнавала себя в зеркале, висящем в той грязнущей ванной комнате. Красные глаза, грязные, как мочало, волосы, и слезы, из-за пыли оставляющие следы на моих щеках. Помимо других развлечений он захотел отрезать челку, которая падала мне на лоб, и результат был ужасным. Я нарисовала свою голову, круглую, как луна, потому что у меня был вид клоуна с этой слишком короткой челкой. Один рисунок представлял идеал: «Волосы, остриженные папой или мамой».
Другой показывал полный провал: «Волосы, остриженные им…»
Я подобрала маленькую прядку, чтобы отправить ее в следующем письме, тщательно завернутую в листочек бумаги. Его уже давно раздражала моя челка, и он хотел остричь ее.
Я даже спрашивала мать, на отдельном листочке, о ее мнении по этому поводу и по некоторым другим также. Это было что-то типа вопросника, на который я заготовила заранее ответы «да» и «нет», которые я хотела бы получить с ее стороны на каждый поставленный вопрос, и ей надо было просто обвести слово. Подсознательно я не доверяла утверждениям этого негодяя в ответ на мои письма.
Он мне вернул вопросник, заполненный, очевидно, им самим.
Нашла ли она альбом с фотографиями моей собаки?Да.
Тетрадь со стихами?Да.
Подарки ко дню рождения?Да.
Коробки?(Что она положила в них?) На этот раз он не смог дать ответа.
Мишки и мои вещи?(Взял ли их кто-то из сестер?) Нет ответа.
Могу ли я смеяться?..Да.
Рисунки?(Что она о них думает?) Здесь он постарался ответить, но это был почерк не моей мамы, а, очевидно, его собственный: «Они семпотичные» (Оставим без комментариев его так называемую образованность.)
Другие слова?