Я — Легион (СИ)

— Пришло время спасать семью, Далхан.
С этими словами я протянул ему моток толстой медной проволоки, скрученной вокруг обычного деревянного сучка. Старик недоуменно поднял на меня взгляд и взял проволоку на автомате.
— Что ты хочешь от меня?
— Не догадался? Я хочу, чтобы ты повесился.
В наступившей тишине было слышно как шуршат мыши под полом, а Далхан все колебался.
— Я… не могу сделать этого! — Мержоев эмоционально вскинулся, затравленно глядя на меня. — Интихар запрещен Кораном, это страшный грех для правоверного!
— Похищать и пытать девушек, я полагаю, — ядовито заметил я, — для правоверного не грех?
— Это… я… нет, послушай! Я понимаю, ты мой враг, и ты желаешь мне только зла, но так нельзя поступать! Всегда должно быть место милосердию.
— Милосердию?! — Мои брови взлетели вверх настолько, что кожа на лбу собралась в складки. — Где было твое милосердие, тварь, когда ты со своим дружком пытал Викторию и выколол ей глаз? Где, я тебя спрашиваю?!
От накатившей злобы меня чуть не разорвало. Настолько хотелось вцепиться в горло этого старика и держать, держать, пока его выпученные глаза не остекленеют, а на его искривленных губах не начнут пузыриться кровавые слюни. Но не-е-ет, это было бы слишком просто для такой мерзости, слишком милосердно.
— Но это ведь бесчестно… убей меня сам! Не лишай шанса на достойное посмертие!
— Ты уже навлек на себя бесчестие, когда покусился на Стрельцову. В ту же секунду ты навлек на себя и смерть.
— Моему поступку нет оправдания, — показательно горько вздохнул старик, так что я подумал, будто он пытается изобразить раскаяние, но он напротив, решил пойти в наступление. — Как и твоему собственному! Наши дорожки пересеклись только из-за тебя, только потому что ты убил моего сына! Пусть мне не было приятно заниматься всем этим, похищая твою девушку, но даже будь у меня шанс повернуть время вспять, я бы снова так поступил.
Он глянул на меня с твердой решительностью во взгляде, но внутри него я чувствовал кое-что совсем иное… робкую и трусливую надежду…
— Ты пытаешься меня спровоцировать, Далхан? — Я, раскусив дешевую игру старика, расплылся в зловещей усмешке, которая с каждым новым днем выходила у меня все жутче и естественней. От ее вида сидящий передо мной человек отчетливо вздрогнул и подался назад. — Думаешь, если я убью тебя сам, то твоей семье от этого станет легче?
— Ты обещал не трогать их!!! — Возмущение и ужас Мержоева разлилось в воздухе, перекрывая остальные чувства.
— Я тебе еще ничего не обещал, урод, — прошипел я, приблизив свое лицо вплотную к нему, отчего тот снова попытался отпрянуть, но натолкнулся затылком на стену. — Я лишь предложил тебе дать своей семье шанс ходить по этой земле дольше твоего.
На этих словах марионетки затолкали в комнату остальное запуганное семейство, которое построили в шеренгу напротив отца.
— Зачем ты их сюда привел?! — Почти истерично прокричал Далхан.
— Пусть они посмотрят, как ты поступаешь с самим собой так, как поступал с десятками других человек на войне. Ведь так, Далхан? Это даже не будет самоубийством, это будет воздаянием.
— Откуда ты…
— Знаю? Это неважно, я многое о тебя знаю, Мержоев. На твоих руках крови ничуть не меньше, чем на моих, но между нами все же есть одно огромное отличие. Я оказался вынужден поступать так, а ты пошел воевать по своей воле, ты целенаправленно отправился убивать. Ну и кто после всего этого чудовище, а?
Далхан скрипнул зубами, собираясь что-то яростно возразить, но я больше не был настроен тянуть время, поэтому прервал его.
— Заткнись. Еще хоть слово, и я заставлю твою жену придушить однорукого.
— Ты… ты не сделаешь этого! — От открывшейся перспективы старика бросило в дрожь, он тяжело задышал, словно перестало хватать воздуха. — Она не сделает этого! Ты не заставишь Хаят!
— А если этим она спасет жизнь младшему? — Я наклонил голову вбок, пытаясь поймать взгляд Далхана, но тот трусливо избегал смотреть на меня.
— Нет… Аллах, это невозможно! Как ты можешь так поступать?! Как ты вообще можешь говорить такие вещи?! Ты собираешься заставить мать задушить собственное дитя!!! Как ты вообще сможешь спать после этого?!
— Сладко и крепко, старик. Я не помню, когда последний раз видел сны, так что за меня можешь не переживать.
— Но… это же неправильно! Прояви немного человечности!
Я усмехнулся. Мне было что сказать и чем возразить на этот высокопарный бред. К примеру, я мог сказать, что в смерти его старшего сына виноват один только он сам, если начал работать на криминал. Я бы мог сказать, что люди, похищающие девушек и пытающие их с толпой своих друзей-бородачей, не достойны человеческого отношения, но зачем? Я не собирался с ним разводить длительные беседы о морали и гуманизме, я собирался его сломать, и сломать очень жестко.
— Разве не ты сказал, что я чудовище? Так откуда же взяться человечности?
Он не отвечал, смотря куда-то себе под ноги, не имея смелости взглянуть ни на меня, ни на свою семью.
— Что же, — я преувеличенно оживленно потер свои ладони, будто был не палачом, а приглашенной знаменитостью на телевизионном шоу, — раз ты еще не определился, то я помогу тебе. Хаят, — повернулся я к безмолвным домочадцам, — будь добра, начинай уже душить старшего. И не вздумай отказываться, иначе моя фантазия сильно удивит тебя тем, что я сделаю с младшим.
— Не-е-ет!!! — Вопль Далхана прозвучал почти боевым кличем, и я, если бы не читал его эмоции, мог подумать, что он бросится на меня в отчаянной атаке самоубийцы. Однако он так много боялся за сегодняшний день, что теперь уже не был способен на что-нибудь подобное.
В разуме мужчины сейчас кипела война сомнений и противоречий, но когда я собирался снова обратиться к его семье, он тверже сжал проволоку в руках, а эмоциональный фон зажегся решительностью.
— Хорошо, Секирин, я согласен. Я все сделаю, как ты хочешь, только пусть они уйдут, ради Аллаха! Я не хочу чтобы они… это видели.
— Нет. — Последовал мой короткий категоричный отказ. Просто отказ, без каких либо пояснений, и старик понуро опустил голову, понимая, что спорить со мной не только бессмысленно, но и опасно. Он сделал шаг, другой, третий. Подцепил трехногую табуретку и поставил ее прямо под толстой балкой.
— Ты ужасен, жесток и беспринципен… — приговаривал он, ведя приготовления к собственной казни. — Нет в этом мире человека хуже тебя, Секирин…
— Ты уж определись, человек я или чудовище.
— Все мы по своей сути люди, дети Аллаха, кем бы не считали себя сами.
Я усмехнулся, слыша подобные рассуждения, но ничего не стал отвечать, дабы не отвлекать Мержоева от подготовки своего импровизированного эшафота.
— Ты так не думаешь? — Воззрился он на меня, по-видимому, пытаясь отсрочить неизбежное, растягивая время философскими разговорами. — Кто же ты тогда, Сергей, если не человек?
Мой тяжелый взгляд уперся Далхану в переносицу, отчего тот нервно сглотнул, но все же не отвел глаз. Я почувствовал, как внутри него все дрожит, словно он искренне верил, что услышит самый честный ответ на прозвучавший вопрос, но в то же время истово боялся этой правды. И я не стал отказывать ему в этом.
— Ты действительно хочешь знать? — Уточнил я напоследок у обмершего главы семейства. И когда не последовало возражений, я выбросил в пространство свою Силу, заставляя всех здесь присутствующих, даже марионеток, вскинуться от неожиданности. — Я — Легион!!!
Мой голос прогрохотал мощнее любого самого сильного раската грома, заставив Далхана зажмуриться и закрыть ладонями уши. В такой позе он простоял около половины минуты, ведя тяжелую внутреннюю борьбу с самим собой. Я не знал, о чем он думает, но тяжесть его мыслей очень сильно колебала его эмоции, которые врезались в меня как штормовые волны в прибрежные скалы. И это было правильно. Я не позволю этой твари уйти легко… не позволю.
Наконец пожилой мужчина собрал свою волю в кулак, распахнул глаза и молча вернулся к подготовке самоубийства. Не знаю, что конкретно сделал с ним мой ответ, но желание поговорить у него словно отрезало.