Возвращение с того света
– Вот чудак, – сказал Аркадий. – Зарплата, кофе… К тебе память возвращается, а ты про кофе.
Надо бы ее подтолкнуть, чтоб поживее поршнями шевелила.
– Кого ее, память, что ли? – переспросил Слепой. – Это, брат, не тачка с углем, на нее пузом не наляжешь.
– Зачем – пузом, – миролюбиво отозвался Аркадий. – К специалисту сходим.
– Это на собрание? – переспросил Слепой. – Ты извини, Аркаша, я против твоей секты".
– Церкви, – твердо поправил Аркадий.
– Ну хорошо, церкви… Так вот, я против вас ничего не имею, но во все эти чудеса просто не верю.
Не верю, понимаешь?
– Понимаю, – ничуть не обидевшись, сказал Аркадий. – Не веришь – пойди и проверь. Что у тебя, ноги отвалятся? Или боишься, что придется поверить, когда своими глазами убедишься?
– Глазами не убеждаются, – устало сказал Слепой, – глазами смотрят. И вообще, я не пойму, тебе-то это зачем?
– Помочь тебе хочу, дурень, – ответил Аркадий, – просто помочь, как человек человеку. Ну и любопытно, конечно же. Чего мы, в Крапивине нашем сидючи, видим-то? Да ни хрена мы тут не видим, кроме пьянки, мордобоя да президента по телевизору. Скучно, Федя! Вот так, елы-палы.
– Ладно, – сказал Слепой, – я подумаю.
– Подумай, подумай, – не стал спорить Аркадий. – Ступай-ка ты домой, думатель, да пожри как следует. На сытый желудок очень хорошо думается.
– На сытый желудок спится хорошо, – возразил Слепой. – И потом, я знаю одного, который уже наелся.
– Это который же? – спросил Аркадий. – А-а, ты про это! – спохватился он и рассмеялся громко и очень фальшиво.
* * *Слепой рывком сел на топчане, заменявшем ему кровать, и некоторое время сидел, обводя расширенными зрачками погруженную во мрак комнатушку. Постепенно из тьмы выступили сероватые, расплывчатые контуры предметов: списанный стол с инвентарным номером на боку, вплотную придвинутый к подслеповатому окошку, на столе – остатки незатейливого ужина, колченогая табуретка, больничная тумбочка, ватник на гвозде… Вид знакомых предметов успокаивал, и вскоре дыхание его сделалось ровным, а сердце перестало колотиться в груди, как пойманная в силки птица.
Ему снова приснился кошмар – тот самый, с летящим навстречу снегом. На этот раз в его сне был еще кто-то, до боли знакомый, почти родной, почти брат или отец, но этот кто-то хотел его смерти.., нет, сложнее: хотел и не хотел одновременно, и в этом была какая-то неприглядная правда и полынная горечь поражения, спланированного заранее. В этом была обреченность.
Он сидел на постели, снова, как и много раз до этого, чувствуя, как подсыхает на висках холодный пот, стягивая кожу неприятной пленкой, и думал о том, что память, похоже, и вправду начала возвращаться. Теперь он был почти уверен, что не хочет этого. Где-то на задворках его искалеченного сознания был заперт зверь, дожидавшийся только лязга засова, чтобы вырваться из клетки, наброситься и сожрать первого, кто подвернется. Слепому захотелось, как в детстве, спрятать голову под подушку и, крепко зажмурив глаза, переждать, пока кошмар рассосется сам собой.
Он спустил босые ноги на пол, отстранению подумав о том, что все эти его переживания не стоят выеденного яйца. Он был прав, когда сказал Аркадию, что память – не тачка. Ее не притормозишь и не подтолкнешь, ее нельзя повернуть в сторону или подправить, и она поступит так, как сочтет нужным – или вернется, или нет, независимо от его желания. Ею нельзя было управлять, ее можно было только уничтожить, например выстрелив себе в голову из пистолета. Из армейского «кольта», к примеру.
Он застыл, натянув брюки до половины. При чем здесь именно «кольт»? С таким же успехом он мог бы думать о гранатомете или об осадной мортире, но «кольт» отчего-то казался более доступным, каким-то чуть ли не родным, словно стоило протянуть руку, и она нащупала бы торчащую из-под подушки рифленую рукоять…
Поддавшись искушению, он так и поступил, но рука, конечно же, не нащупала ничего, кроме смятой простыни и тощей больничной подушки. Слепой тихо рассмеялся и надел штаны до конца.
Спать расхотелось совсем. Он обулся, набросил на плечи ватник, чтобы не пробирал ночной холодок, и вышел на улицу.
Луна уже ушла, и вокруг было темно, только светились приглушенным синеватым светом ночные лампы в больничном коридоре, да бессонно горело окно приемного отделения. Занавески на нем были плотно задернуты. Слепой припомнил, кто сегодня дежурит в приемном, и понимающе кивнул. Что ж, доктора и медсестры – тоже люди, да, по слухам, еще какие!
Далеко, на невидимой отсюда железной дороге прогрохотал поезд. Колеса громыхали долго: шел большегрузный состав, и в тихом ночном воздухе звук даже на таком расстоянии получался отчетливым и громким.
Слепой нащупал в кармане сигареты, но пальцы разжались, и пачка соскользнула обратно в карман.
Курить не хотелось совершенно, хотя по логике вещей человек, посреди ночи разбуженный кошмаром и вышедший на улицу, чтобы поостыть, был просто обязан выкурить хотя бы одну сигаретку. Просто так, чтобы отдать дань традиции.
Он снова усмехнулся. Внезапно все стало просто и ясно. Память все равно вернется, и это будет скорее всего больно, возможно, стыдно и почти наверняка неожиданно. Так или иначе, с этим придется жить дальше. «Надо пойти к этому их чудотворцу, – подумал он. – Вряд ли он мне поможет, и вряд ли он мне навредит… Вряд ли этот провинциальный клоун вообще на что-нибудь способен. Ну а вдруг? Опасности надо идти навстречу, потому что, сколько бы ты от нее ни бегал, она будет идти за тобой по пятам, нюх у нее получше, чем у любой ищейки, от нее не спрячешься. Ей можно только сломать хребет и растоптать голову каблуком.» Между прочим, это все не мои слова, кто-то мне их говорил.., давным-давно.., не помню ничего… Ничего, черт подери, не помню!"
Он даже ударил кулаком в ладонь от досады.
Решено, сказал себе Глеб. Завтра же иду к колдуну, или гуру, или как он у них там называется… Вот ведь сочинили религию, сами не поймут, во что верят… Аркадий, к примеру вроде далеко не дурак, а объяснить толком, кому они там на своих собраниях молятся, ни в какую не может. Я-то никому молиться не собираюсь, хотя это может оказаться одним из непременных условий, которые мне будут поставлены. Ну, это уж дудки, твердо решил он.
Не хватало еще на старости лет в сектанты податься… «С Аркадием, что ли, поговорить, – подумал он вдруг. – И ему на дежурстве веселее, и я время скоротаю. Заодно и обрадую хорошего человека – уговорил, мол, веди, чего там… Только что же это хороший человек мне сегодня так старательно лапшу на уши вешал?»
Он неторопливо двинулся вдоль здания, направляясь к флигелю, черневшему в кустах уже начавшей зеленеть сирени, где размещался морг. Из-за флигеля торчала длинная труба котельной, из которой вился легкий дымок – ночи были еще очень прохладными.
«А ведь спит, наверное, друг Аркадий, – подумал Слепой. – Дрыхнет без задних ног после своих приключений, какими бы они ни были. Намаялся за день и спит, а я лезу со своими разговорами. Ничего, – решил он, – если спит, будить не стану, повернусь и уйду».
В кустах справа вдруг кто-то заорал дурным, нечеловеческим голосом. Кто-то завозился там с треском и хрустом, а потом из кустов бомбой вылетел незнакомый Глебу дымчато-серый кот и, задрав пушистый, толстый, как полено, хвост, стремительно пересек дорожку и исчез в кустах сирени, окружавших морг. Следом за ним из кустов неторопливо вышел облезлый черный котище по кличке Бармалей. Это было не имя, а кличка, как у уголовника, потому что был Бармалей прирожденным бандитом, вором, разорителем гнезд и драчуном, раз и навсегда присвоившим себе право единолично царствовать в больничном дворе. Кроме того, насколько мог заметить Глеб, Бармалей отличался безобразной половой распущенностью, свойственной, по слухам, представителям уголовного мира. С соперниками, посягавшими на неприкосновенность его территории и его гарема, Бармалей расправлялся не хуже любого пахана.