Русская революция. Временное правительство. Воспоминания

В первые дни казалось, что вопрос о возможности какой бы то ни было избирательной кампании, связанной с Учредительным собранием, решается сам собою отрицательно. Помнится, я сам высказывался в этом смысле и в Центральном комитете, и во Всероссийской комиссии по выборам. Последняя решила временно прекратить свои занятия и действительно не собиралась в течение двух (приблизительно) недель.
Все ожидали, что большевики начнут кампанию против Учредительного собрания. Они оказались хитрее. Как известно, в своем первом манифесте они поставили Временному правительству в вину, что оно медлило с созывом Учредительного собрания, и в течение первого месяца после переворота они афишировали свои стремления к этому созыву. И только почувствовав свои силы — или, правильно говоря, убедившись в бессилии противников, они сперва осторожно, а потом откровенно и грубо открыли свой поход. Избирательной кампании в Петербурге они в течение ноября не препятствовали.
Первый митинг, организованный нашей партией, был назначен, если не ошибаюсь, на воскресенье, 5 ноября. Должен был выступать А. И. Шингарев. Мы ожидали большевистских демонстраций, обструкции и т. п. Ничего этого не произошло. Как обыкновенно бывает, митинг привлек исключительно кадетскую или сочувствующую кадетам публику, — к тому же он происходил в Тенишевском училище, в Литейном районе — этой цитадели кадетства, — и прошел он, как передавали, с большим подъемом.
После того была целая серия митингов в Петербурге и окрестностях. Я выступал в Тенишевском училище, в зале Калашниковской биржи, в гимназии на Казанской, в Луге и Петергофе. Кроме того, по особым приглашениям, в зале Главного штаба (для чинов его) и в обществе «Саламандра» (для служащих). Возможно, что были и другие выступления, которых я сейчас не припомню. Представители других (социалистических) партий на этих митингах почти не выступали, большевики отсутствовали совершенно. Настроение публики в общем было тревожное и угрюмое…
В одном из первых заседаний Комитета спасения родины и революции графиня С. В. Панина сообщила мне, что очень желательно мое участие в заседании товарищей министров Временного правительства, назначенном у А. А. Демьянова, в его квартире на Бассейной. Если не ошибаюсь, я был только в одном заседании (в первом), и вспоминаю о нем с величайшим отвращением. Это было собрание людей совершенно растерявшихся. В нем принимали участие, кроме товарищей министров, и три министра-социалиста, выпущенные, как известно, большевиками в первые же дни из Петропавловской крепости. Когда они (Никитин, Малинтович, Гвоздев) вошли в комнату, Демьянов попытался было «встретить их аплодисментами», но его никто не поддержал. Более чуткие люди понимали, что аплодировать тут нечему. Освобождение министров-социалистов произошло при обстоятельствах отнюдь для них не почетных. Казалось бы, когда им было заявлено, что они свободны, но что другие — «буржуазные» — министры остаются в крепости, простое чувство товарищеской солидарности должно было побудить их категорически протестовать против такого различия (абсурдность которого подчеркивалась тем, что ведь глава Временного правительства был социалист), — и притом протестовать не словами только, не письменными заявлениями, а фактически, действенно, отказавшись от предоставляемой им при таких условиях свободы.
Пусть бы их насильно выдворили из крепости: против силы, конечно, ничего не поделаешь. Но уйти так, как они ушли, — этически было недопустимо, и я вполне понимаю, что, когда А. И. Коновалову было об этом уходе сказано, он был крайне подавлен. Как бы для полноты картины один из министров (кажется, Гвоздев) нашел возможным и нужным попросить свидания с М. И. Терещенко, чтобы «посоветоваться» с ним и спросить, как отнесется он и другие остающиеся в крепости министры к освобождению социалистов! Что мог на это ответить бедный Терещенко? Разумеется, он сказал, что следует воспользоваться любезностью большевиков, но настоящие свои чувства он все-таки вполне скрыть не мог и, по-видимому, также был угнетен, — так передавал сам его собеседник…
Разумеется, не было недостатка в благовидных предлогах, объясняющих поведение министров-социалистов. Они, дескать, вышли для того, чтобы «вести борьбу», сохранить видимость «аппарата власти» и — в первую голову — добиваться освобождения остальных членов Временного правительства. Фактически сразу обнаружилось, что они во всех этих направлениях совершенно бессильны. Наиболее, по-видимому, чуткий из них — А. M. Никитин — явно страдал от создавшегося положения. В том заседании, в котором я присутствовал, он с большим волнением интерпеллировал Гвоздева, требуя, чтобы Гвоздев вместе с ним, Никитиным, отправился в Смольный, чтобы потребовать в категорической форме и «ни перед чем не останавливаясь» освобождения оставшихся в заключении министров, а в случае отказа — потребовать, чтобы освобожденные были вновь посажены!..
Однако Гвоздев не обнаружил ни малейшего желания последовать этому зову, и прочие присутствовавшие — в первую голову Демьянов — доказывали Никитину, что его план фантастичен, неосуществим, что задача заключается в том, чтобы «сберечь» обломки Временного правительства… И в конце концов Никитин отказался от своего намерения.
Эпизод с Никитиным — самое яркое, что осталось в моей памяти от всего этого заседания. Оно велось крайне сумбурно, Демьянов, в качестве председателя, не умел ни ставить вопросы, ни конкретизировать прения. Было обычное нестерпимое многословие, бесконечные речи, которых никто не слушает. Настроение в общем было отвратительное, а у иных — в особенности у Гвоздева — просто какое-то паническое. В качестве конкретных мер борьбы обсуждалась, кажется, только одна: чиновничья забастовка, — и надо сказать, что эта забастовка и героически-безумное выступление юнкеров были единственными реально проявленными формами сопротивления большевикам.
В дальнейшем я не принимал больше участия в этих собраниях, так как официальное мое положение во Временном правительстве совершенно не уполномочивало меня на то, личное же мое отношение было вполне отрицательное.
В связи с начавшейся избирательной кампанией, недели через две после переворота, Всероссийская комиссия по выборам решила собраться в полном составе, вместе с канцелярией, в Мариинском дворце, откуда внутренняя и внешняя большевистская охрана в то время была уже уведена, — чтобы обсудить вопрос о том, возобновить ли ей свою деятельность или нет. Помимо политических сочинений, вопрос этот вызывал и серьезные юридические сомнения.
При тех условиях, при которых должна была протекать избирательная кампания и предстояло совершиться выборам, несомненно предвиделось, что целый ряд требований избирательного закона (касающихся сроков, составов комиссий и т. п.) не могли быть соблюдены. Во всех этих случаях, представлявшихся и раньше, до переворота, Всероссийская комиссия вносила соответствующее представление Временному правительству, с проектом постановления, допускавшим (в законодательном порядке) отступление для отдельного случая от общего требования закона. Большевистский переворот устранял возможность этого пути, так как Временное правительство фактически было свергнуто, а вновь образовавшуюся советскую власть Всероссийская комиссия не могла признать. Таким образом, во всех тех случаях, когда, например, оказывалось фактически невозможным соблюсти требуемые законом сроки или образовать избирательную комиссию в составе, требуемом по закону, получалось безвыходное положение.