На краю одиночества

– Плохо, что родить она не способна, но, с другой стороны, всегда можно взять в дом подходящую девочку.
Сестры опять рассмеялись, правда, сейчас их смех звучал искусственно.
– Или двух. Или трех… попробуй, и тебе понравится. Когда-то давно, когда мир еще не был скован этими нелепыми правилами, любой темный держал при себе десяток женщин. Ласковых, покорных, готовых ради него…
…Кровь ощущалась на губах. Она казалась одновременно сладкой и горькой, и Глеб запомнил этот вкус. Закрыл глаза, сосредоточиваясь на той нити, что должна была возникнуть.
А если…
Он справится. Надо просто верить. И себе в том числе.
– Признай, что тебе не раз и не два хотелось причинить кому-то боль. Это вполне естественное желание для того, чей удел носить в себе тьму.
Нить появилась, тонкая, дрожащая. Светлая.
Она была такой яркой, что Глеб удивился, как прежде не замечал ее. А вот отец, тот не видел, смотрел, но не видел.
– И ты, и твой приятель слишком молоды, чтобы понять, что эту тьму не сдержать. Что ее и не нужно сдерживать, с ней вполне можно договориться. Впрочем, он, может, и понял. Спроси как-нибудь, что он испытывает, сдирая шкуру с приговоренных.
Усталость. И отвращение к себе.
После поездок в столицу Земляной замолкает. Он становится неживым, будто с теми, приговоренными, отдает императорским големам и часть собственной души. Впрочем, возможно, так оно и есть. Глеб не решался заговорить с ним об этом.
Нить обжигала руку.
– Ему стыдно. Это верно. В вас старательно взращивали это нелепое чувство стыда, отвращения к себе, хотя что может быть естественнее для темного? Мы сотворены такими волей Господа, и стало быть, мы нужны этому миру.
Отец шел.
Он не собирался отставать, отдав тьме сестер и мать. И хорошо, с ним одним Глеб как-нибудь да справится.
– Вы оба вполне могли бы быть счастливы, но вместо этого вы, словно кутята, тычетесь в мире, пытаясь найти свое в нем место. То место, которое у нас отняли.
Нить стала толще.
А еще Глеб увидел пламя, такое ослепительно яркое, что тьма отступила.
– Война сбросила оковы. Война многим помогла осознать, кто они есть… война…
Пламя летело к Глебу, и он остановился, позволив коснуться себя.
– Ты все равно убьешь ее, – сказал отец, прежде чем обратиться в пепел. – Вот увидишь. Ты ничем не лучше меня.
– Всем, – Глеб вдохнул огонь, чувствуя, как плавится в нем тело. – Я всем тебя лучше.
И мир вывернулся, возвращая его в явь.
У Анны глаза были желтыми, а сама она горячей. Огненной. И… в этом ли смысл? Во тьме легко заблудиться, а потому нужен костер. И тот, кто поддержит пламя, позволив душе отыскать путь.
– Знаешь, – Глеб коснулся теплого ее лица. – Кажется, я тебя люблю.
Вот только ему не поверили.
* * *
Проклятие не ушло.
Почему-то Анне думалось, что, побывав на изнанке мира, она вернется оттуда изменившейся, но если что и изменилось, так это насморк, которому вроде бы было неоткуда взяться, а поди ж ты. В горле тоже першило, явно намекая, что пусть ночи ныне и теплые, но приличным женщинам, далеким от юности, все ж не следует гулять босиком.
А проклятие нет, не исчезло.
Теперь Анна чувствовала его вполне себе явно. Сидит гусеницей в паутине сдерживающих заклятий, затаилось, ждет, а чего – не понять.
– Пей, – Ольга сунула ей в руки кружку с горячим чаем. – Ты такая бледная… и тебя знобит. Что там было?
– Ничего хорошего.
– Это я знаю, только подумала, если ты смогла, то и… – Ольга присела рядышком и, стянув плащ, накинула его на Анну. Под плащом у нее оказался брючный костюм из тонкой полупрозрачной ткани, сквозь которую просвечивало тело, и гляделось это до крайности неприлично.
То есть днем, может, оно и вполне прилично, но не ночью, не у костра, который не думал гаснуть, но трещал себе, распугивая мошкару.
Из кустов выбрался Арвис, уселся рядом, пристроив голову у нее на коленях. Закрыл глаза и заурчал, как-то вот совершенно по-кошачьи.
– Извините, – тихо произнес Богдан Калевой, опускаясь на траву. – Он еще несколько далек от понимания правил хорошего тона, но мы стараемся.
– Мы? – Анна потянула за репейник, что запутался в белых волосах.
Богдан пожал плечами:
– Он помог мне. Мог не помочь, а помог. Я не знаю почему. Но получается, что я в долгу перед ним? Отец говорит, что люди благородной крови не забывают подобных долгов.
– Дурак.
– Сам дурак, – беззлобно заметил Калевой. Он сгорбился и обнял себя за колени. – Как думаете… когда нас придут жечь?
– Что?
– Я слышал, как та женщина, которая мама Сашки, она говорила с другой, молоденькой, она ей еще помогает. И говорила, чтоб та шла на старое место, что тут небезопасно, что скоро придут жечь. А мастера защиту ставили. Я ведь не дурак.
– Дурак, – возразил Арвис.
– Сам дурак.
– Придут, – согласился Миклош. – Обязательно придут. Если решили громить, то так оно и будет. Тут подвал есть, если что, спрятаться можно.
– Найдут.
– Не-а… они, когда громят, не больно-то соображают. Сперва, конечно, кричать станут, камнями швыряться, – он рассказывал о погромах спокойно, как о вещи вполне себе обыденной, пусть и доставляющей некоторые неудобства.
– А тебе откуда знать?
– Так я ж в Важине жил, а там еврейский квартал. Отец еще когда в подмастерья пошел. Его никто брать не хотел, потому что чужой и по-вашему не больно, а евреи взяли. Платили, правда, мало, но после ничего. И мамка устроилась. Года два жили, пока погромщики не пришли. Кричали. Каменьями кидались. И дома пожгли. Папку тоже вот, но сам виноват, полез подворье защищать, его камнем по голове и приголубили. И мамку следом. Я-то в подвале спрятаться успел. Пересидел, пока грабили, а жечь вот не стали. Когда жгут, то плохо, задохнуться можно. У соседей все угорели… потом, говорят, еще суд был. И каторгу кому-то дали, только кому – непонятно. Жгли-то всем миром…
К ногам вдруг прижалось что-то теплое.
Шурочка. Тихий мальчик того ангельского вида, который любят придавать детям на парадных портретах. Вьющиеся светлые локоны, огромные голубые глаза и черты лица столь правильные, что и пара свежих царапин вкупе с шишкой на лбу нисколько не портили впечатления.
– Это Шурка, – пояснил Богдан. – Он безобидный.
Шурка почему-то всхлипнул, а фигура подернулась дымкой, будто готовая вот-вот развеяться.
– Сиди уже, убийца несчастный, – Арвис дернул Шурку за рукав. – Того придурка давно надо было…