На краю одиночества

А людей прибыло.
Молодой человек, который прятался в тени, но ветер его нашел и теперь игриво касался взъерошенных волос. Он приносил Анне запах старого железа, и еще дерева, и дыма, который будто бы пропитал этого вот человека до самых костей, как и того, другого, уродливого и знающего о своем уродстве.
– Может, я позову…
– Нет, – Анна не позволила Глебу договорить. На собственной свадьбе, какой бы она ни была, Анна меньше всего желала бы видеть сестру Глеба.
Та таилась в кустах старого шиповника. Наблюдала.
Улыбалась ли? Ветер ее обходил стороной. Ветер определенно не желал связываться с этой женщиной.
– Мы справимся, – ответила за двоих Ольга и, подхватив Анну под руку, проворчала: – Мужчины, им бы только покомандовать… вот скажите, зачем вам это?
– Чтобы не умереть раньше времени, – честно ответила Анна.
Не дом. Старая беседка, затянутая одичавшими розами. Кусты разрослись, затянули и решетчатые стены, и крышу. Внутри было влажно и пахло тленом, и Ольга вновь пробормотала:
– Идиот.
– Кто?
– Этот ваш, Земляной. Сказал, что и от меня обществу польза быть должна. Как будто сам очень тут полезный… Давайте помогу. Вы все-таки понимаете, что можете не пережить обряда? Дед… он говорил, что бабушка, она с трудом прошла его. И что если бы он знал, насколько ей будет плохо, то никогда и ни за что не решился бы.
Платье соскользнуло на пол.
А вот с бельем пришлось повозиться. В темноте. Почему-то ни самой Анне, ни Ольге не пришло в голову сотворить светляка, будто бы здесь, в беседке, не было места и этому рукотворному свету.
– Что ж, возможно, я и вправду не перенесу обряда, – Анна пожала плечами и прижала к себе жесткую ткань.
Лен?
Под пальцами чувствовалась вышивка, вновь же грубая, крупные стежки, толстая нить. И узор наверняка со смыслом, вот только Анне он неизвестен.
– Тогда… зачем?
– Чтобы выжить. Меня пытаются убить.
– Кто?
– Если бы я знала…
Женщина, подарившая Анне жизнь? Или кто-то, кто стоит рядом с ней, кто знает правду и… И что? Анна терялась. Ее воображение рисовало одну невозможную картину за другой, щедро приправляя их догадками. Вот только правды в том не было.
– Если так… а может, в полицию?
– Полиция не спасет.
Анна сняла чулки. И платье натянула. Оно вдруг показалось невероятно тяжелым, будто и не льняное, серебряное как минимум.
А Ольга молчала. Долго молчала, а потом сказала:
– Дед… он после бабушкиной смерти не хотел жить, я знаю. Он и говорить о ней не любил. Не потому, что не любил, а как раз наоборот. Я видела, как он меняется… и снимки, целый альбом снимков. Я бы вам показала, но он куда-то подевался. Стойте смирно. Волосы тоже надо привести в порядок.
– Что там приводить.
Пальцы Ольги разбирали прядки.
Какие-то нелепые у нее, Анны, свадьбы. Та, первая, вспоминалась с удивлением, будто бы все, что происходило, происходило вовсе не с Анной.
Храм. Запах ладана. Голова, которая ныла после бессонной ночи. Госпожа Лазовицкая, в своем наряде казавшаяся еще более подавляющей, нежели обычно. Она поджимала губы и всем видом своим показывала, сколь недовольна выбором сына.
Родня.
Чужие люди. Куда ни глянь, чужие люди, которые разглядывали Анну, оценивали ее и, признав негодною, качали головами. Ощущение потерянности. И желание сбежать. Рука тогда еще не мужа единственной опорой. И голос священника. Тогда в какой-то момент Анне показалось, что их с Никанором отпевают…
Сейчас вот ткань пахла пылью и еще немного лавандой. Платье это хранилось в чьем-то сундуке, и хранилось бережно. А теперь его достали для Анны.
– Он мне все равно нравится, – тихо произнесла Ольга.
– Кто?
– Лешка…
Пальцы замерли.
– То есть вы поняли… я даже сказать никому не могу. Мама… она категорически против, чтобы я с некромантами связывалась. Они с дедом в последние годы даже не разговаривали. И знаете, я не понимаю почему. Когда он умер, тихо умер, во сне… он даже как-то сказал, что ему недолго осталось, силы ушли… так вот, на бабушкину годовщину. А мне не сказали. Я в пансионе жила… девушке нужно приличное образование.
Ольга тихо всхлипнула, и звук этот разбудил кузнечиков.
– Я приехала на каникулы… они бы меня и на каникулы оставили, но это ведь неприлично. Слухи и все такое. Матушка всегда панически боялась, что слухи пойдут. А так… приехала и узнала, что деда больше нет. Похороны? К чему меня отвлекать.
Это Ольга произнесла с непонятной злостью.
– Правда, добраться до денег у них не вышло. Олег пытался уговорить меня на доверенность, только хрен ему, а не доверенность. Мама ругалась. Комнаты дедушкины отремонтировали. В них ничего не осталось. Совсем ничего. Я бы… на память, а они сказали, что избавились от рухляди, да.
Анна коснулась ее руки, утешая.
– Так вот, я видела, что он бабушку любил… Мне потом сказали, его слуга сказал – ему, к слову, тоже отказали от дома вроде как за ненадобностью, – он умер с портретом бабушки в руках. Так и похоронили… Я отписала ему дом. Этому человеку. И мама опять же ругалась, что я так глупо распоряжаюсь имуществом. Только это ведь мое имущество… правда, основные капиталы мне будут доступны только через пару лет, но мне и без того хватает. А мама бесится. Я не о том говорю?
– Не о том, – согласилась Анна. – Но какая разница?
– Я в детстве мечтала о такой любви, чтобы до смерти и после нее… Говорят, тьма сплетает души так, что и вечность становится не страшна. Но, наверное, неправда, да? Если бы так… многие бы захотели.
Она отступила. Вздохнула. И очень тихо добавила:
– Или нет? Мама… она сказала, что этот обряд, что он нужен лишь темным, чтобы не сходили с ума. Хотя я не знаю, сколько в этом правды.
* * *
Даниловский держался в тени.
Он сменил один черный костюм на другой, и на сей раз рубашка тоже была черной, как и пуговицы на ней, и галстук, и потому сам Даниловский почти растворялся в темноте, лишь лицо его белело, и эта белизна гляделась неестественной.
– Я проверил кровь, – сказал он словно бы в сторону. – Мальчик мой.
– Поздравляю.
Осторожный кивок был ответом.
Две руки сплелись над тростью, обняв ее. Пальцы погладили серебряные узоры. И лишь перстень блеснул черным глазом камня.
– Мне необходимы будут его документы.
– Как таковых их нет, – вынужден был признать Глеб. И поморщился. У половины мальчишек единственным документом была выписка из приходской книги, у второй половины и того не имелось. – Сами понимаете, далеко не всех детей вносят в реестр.