На краю одиночества

– Проклятие. – Она легла на спину, скрывая этот шрам. – Еще в самый первый раз, когда проклятие попытались вытащить, получилось… Целитель сказал, что это индивидуальная реакция организма. Сначала были язвочки, потом… – Она прикусила губу.
А у Глеба появилось стойкое желание отыскать самоуверенного мальчишку, который взялся работать с живой плотью, не додумавшись изолировать ее от прямого воздействия. И ведь тьмой оперировал напрямую, если такая реакция.
– Заживало долго, шрамы остались… и открывались, когда… правда, не в последние годы. В последние стало легче. С какой-то стороны.
– А сейчас?
– Сейчас хорошо. – Анна села. – Даже как-то слишком уж хорошо.
И Глеб согласился. Ее правда. Слишком уж…
– Знаешь, – Анна дотянулась до его волос, – это странно, но… я снова чувствую себя живой.
И не только она.
* * *
Домой Глеб вернулся на рассвете. Он остановился, прищурился, глядя, как медленно вываливается налитой алым цветом солнечный шар, как замирает ненадолго, словно опасаясь оторваться от земли, и ползет, ползет по блеклому небосводу. И тот наполняется цветами.
Красиво.
– Доброе утро, – этот голос заставил отвлечься от мыслей, слишком бестолковых для мужчины его лет и положения. – Вижу, вы тоже любите ранние прогулки. – Олег приподнял шляпу и поклонился.
– Доброе утро.
– Красиво, – сказал Олег, указав тростью на солнце. – И каждый раз по-своему… ныне солнце красное. Наша кухарка полагает, что это верный дурной знак, и выставляет на порог ведро с водой, желая отвести беду. Я едва не споткнулся об это ведро. И главное, разговаривать с этой женщиной бесполезно. Кивает, соглашается, а потом делает по-своему.
Солнце поднималось.
Небо наливалось алым, в котором и вправду чудилось что-то донельзя тревожное.
– А вы дурного не видите? – поинтересовался Глеб для поддержания беседы.
– Я вижу лишь интереснейшее атмосферное явление. – Олег опустил руки на трость. – Не желаете ли пройтись? Признаться, мне редко случается встретить кого-то утром. Люди предпочитают спать. Люди вообще в массе своей довольно ленивые и бестолковые создания. И музыку слушать не способны.
– Отчего же?
На нем был светлый костюм для прогулок, с которым несколько дисгармонировали темные, почти черные ботинки. Ботинки поскрипывали. Трость постукивала о камни мостовой, и звук раздражал.
– Не знаю, быть может, так было задумано Господом, желавшим разделить свое стадо на овец и пастырей. Овцам надлежит пастись и жиреть, оттого и не приучены они думать, оттого и сама возможность думать пугает их. И спешат они защититься, выдумывая всякие глупости вроде примет или обрядов, напрочь лишенных здравого смысла. Надеюсь, вас не оскорбляют мои речи?
– Нисколько.
– Один из матушкиных знакомых полагает, будто я чересчур поспешен в своих выводах. И дело отнюдь не в нежелании, но в тех возможностях, которые выпадают на долю каждого. Одному суждено появиться на свет в семье простого крестьянина, другому судьба определяет купеческую стезю, третий же…
Олег остановился у изгороди и ткнул в нее тростью:
– Ваша работа?
– Моя, – не стал отрицать Глеб.
– Интересное плетение… плотное весьма. И полагаю, взломать его непросто?
– Непросто.
– Матушка совершенно обезумела с этими слухами. И вроде бы здравомыслящая женщина, но поди ж ты… наслушалась сплетен, вбила себе в голову, что дом наш плохо защищен.
Олег разглядывал защитный полог с явным интересом.
– Я убеждал ее, что бояться нечего. Кто бы ни был убийца, вряд ли он рискнет сунуться в наше поместье. До этого он явно выбирал жертвы из тех, что попроще… Что и логично.
– Чем же?
Розы отползли от изгороди, а вот плющ обвил тонкие прутья ограды, растянул зеленые плети, спеша укрыть темный металл пышною листвой. И выглядел он довольным этакой близостью к темной силе.
– Тем, что примитивный разум легче обмануть. Втереться в доверие. Или купить. Овцы не способны адекватно оценить опасность. За что и страдают.
Олег попытался коснуться пелены, но плети пришли в движение, наполняясь силой. Надо будет сегодня проверить накопители, что-то подсказывало, что лишним это не будет.
– И вам не жаль тех девушек?
– А вам? – Олег повернулся. – Ходят слухи, что их смерть далеко не случайна…
– И вы…
– Не имею обыкновения верить слухам. Разум подсказывает, что, пожелай вы избавиться от кого-то, этого человека просто-напросто не нашли бы. А весь этот балаган со свечами и снятою кожей…
– Снятой кожей?
– Об этом шепчутся горничные. Впрочем, и они невеликого ума. Стало быть, без кожи?
– Прошу прощения, но…
– Понимаю, следствие идет. И мешать не собираюсь. Что до жалости, то глупо жалеть овец, единственное предназначение которых питать пастырей. Вы, как действующий мастер, должны понимать, что смерть – это вполне естественный итог жизни, и жалеть кого-то лишь потому, что он умер, по меньшей мере странно. Вам нравится Ольга?
– Простите?
Уж больно резкой получилась смена темы.
– Моя сестра. Она несколько легкомысленна, но молода, здорова и хороша собой. Особым умом, правда, не отличается, однако при всем том из нее получится вполне годная супруга.
– Годная для чего?
Пожатие плечами. И трость вновь касается камней, на сей раз нежно, трепетно даже.
– Сами решите. В свое время ей не хватило твердой руки, к сожалению, отец и дед слишком многое ей позволяли, что не могло не остаться вовсе без последствий.
– Ваша сестра мне не интересна.
– К слову, она не испытывает тех предубеждений перед людьми с даром, подобным вашему, которыми страдают большинство половозрелых девиц.
– И жениться я не собираюсь.
Наверное.
Жениться было бы неразумно. И нынешняя ночь никого ни к чему не обязывает. Она просто была, и только. А что тьма дремала, утомленная человеческими страстями, так… случается.
– У нее весьма приличное приданое.
– Нет.
– Жаль, – без тени сомнения произнес Олег. – К слову, вы, как понимаю, преуспели больше моего?
– В чем?
Олег указал тростью на дом, укрытый пледом из листвы:
– Она показалась мне любопытной. Стоящей внимания. Простовата, конечно, и манеры далеки от совершенства. Однако при всем том есть в ней что-то такое… манящее. Признаться, я рассчитывал на небольшой роман.
Захотелось сломать ему нос.