Изгнанник. Каприз Олмейера
Он вздохнул и помолчал, затем добавил с неожиданным воодушевлением:
– Скоро будет большая битва! В воздухе носится дыхание войны. Доживу ли я?.. Ах, туан, какие раньше были времена! Даже я, бывало, ходил в море с пиратами и ночью, в тишине, брал на абордаж корабли белых моряков. Это было еще до того, как английский раджа воцарился в Кучинге. С тех пор мы деремся только друг с другом, и тому рады. Если начнем воевать с вами – все погибнем!
Он встал, собираясь уходить, и напоследок добавил:
– Помните ту девушку, что подняла тогда большой шум? Рабыню Буланги?
– Да. И что с ней?
– Совсем исхудала и не смогла работать. Тогда этот пожиратель свинины и ворюга Буланги продал ее мне за пятьдесят долларов. Я поселил ее со своими женщинами: думал, они ее откормят, хотел услышать ее смех, но девушку, наверное, сглазили, и она умерла два дня назад. Нет, туан, к чему плохие слова? Я стар, это правда, но почему бы мне не желать, чтобы в моем доме мелькало юное лицо и звучал юный голос? – Он помолчал и с невеселым смешком добавил: – Что-то я прямо как белый – толкую тут о вещах, о которых не говорят между собой мужчины.
И с этими словами Бабалачи, очень грустный, ушел.
Толпа, стоявшая полукругом у лестницы «Каприза Олмейера», заколыхалась, пропуская группу людей в белых одеждах и тюрбанах. Первым шел Абдулла в сопровождении Решида, за ними – все остальные арабы Самбира. Когда они подошли к неровной линии собравшихся, поднялся шум, в котором четко выделялось только одно слово: «мати». Абдулла остановился и огляделся.
– Мертв? – спросил он.
– Да продлятся ваши дни! – в один голос ответила толпа и затихла.
Абдулла сделал несколько шагов и в последний раз оказался лицом к лицу со старым противником. Кем бы ни был Олмейер раньше, сейчас он лежал, застывший и безмолвный, в неярком свете наступающего дня. Единственный белый на восточном побережье ушел, и его душа, освобожденная от уз земных капризов, предстала теперь перед Всевышним. Лицо его, безмятежное, как у любого, кто внезапно получил долгожданный отдых от боли и тоски, свидетельствовало перед безоблачным небом, что человеку, который лежит сейчас под равнодушными взглядами соседей, перед смертью наконец-то позволено было забыть.
Абдулла с грустью посмотрел на неверного, с которым боролся столько лет, раз за разом одерживая победу. Вот она – награда правоверному! И все-таки сердце старого араба дрогнуло, сожалея об этой потере. Скоро он тоже оставит позади дружбу и вражду, успехи и поражения – все, что составляет жизнь. Его ждет та же участь. Молитва – вот что должно скрасить его последние дни. Абдулла нащупал у пояса четки.
– Вот так и нашел его утром, – тихо и благоговейно доложил Али.
Абдулла еще раз холодно смерил взглядом кроткое лицо покойного.
– Идем, – велел он Решиду.
Проходя через расступающуюся толпу, Абдулла пощелкивал четками и благочестиво и торжественно шептал имя Аллаха: милосердного, всемилостивейшего.