Люди огня
К Эммануилу подвели белого ослика.
— Нет. Этот город достоин того, чтобы войти в него пешком.
Он был в белой одежде без всяких украшений (думаю, что это называется хитон), за время наших исламских приключений отпустил небольшую бороду и был вызывающе иконописен.
Поднял руки, благословляя толпу.
Толпа пела:
— Бахур ху, гадол ху ивнех… [58]
Опять «ху» в количестве. Еврейский похож на арабский, как русский на украинский. Думаю, они понимают друг друга без переводчика.
— Он избранный, Он великий. Скоро Он…
Мелодия напоминала танцевальную, и толпа пританцовывала, притопывала и хлопала в ладоши. Такое поведение как-то совсем не ассоциировалось у меня с богослужением.
Я не видел лица Спасителя — мы шли позади. Думаю, что он улыбался. И чего он избрал такой легковесный народ!
— Осанна! Осанна сыну Давидову! [59]
Мы поднялись на Храмовую гору, к Куполу Скалы [60], пройдя под изящными арками, называемыми «весами». Здесь, по преданию, в день Страшного Суда ангелы будут взвешивать грехи человеческие.
Восьмигранная мечеть сияла золотым куполом поверх голубых изразцов стен: солнце на небесах.
На этот раз Эммануил не вошел внутрь. Остановился метрах в трех перед входом, повернулся к толпе, поднял руки:
— Ваше ожидание подошло к концу, ваши надежды сбылись. Больше не нужно молиться о приходе Машиаха [61] утром и вечером, сетовать на задержку и кричать ад мосай (доколе). Ваши страдания кончились, ваши грехи прощены — я с вами! Вы все — дети мои!
— Осанна! — прогремело в толпе.
Его лицо было вдохновенным, как во Франции во время ядерной бомбардировки, как в Риме после воскресения. Я вспомнил Копье Лонгина и стекающую с острия кровь.
— Здесь будет Новый Храм, Новый Иерусалимский Храм, я построю храм имени Господа, чтобы пришли к нему все народы и познали, что Господь есть Бог, и нет Бога кроме него. Я построю, не разрушая.
Он распростер руки к небу и благословил народ:
— Благословен Господь, Который дал покой народу своему Израилю! [62] Да будет с нами Господь Бог наш, как был он с отцами нашими, да не оставит нас, да не покинет больше вовек и не отвратит лицо свое от Израиля! Период рассеяния кончился! Время изгнания прошло! Геула! [63] Освобождение!
Матвей подал ему чашу вина.
— И я пью эту чашу за Новый Храм. Чашу Мессии.
Я встал по правую руку. Напротив сияла на солнце Елеонская гора, юго-западный склон, покрытый камнями надгробий. Отсюда должно было начаться воскресение мертвых, чуть севернее у ее подножия шумели оливы Гефсиманского сада, а далеко на востоке у подножия желтых гор стояла Дварака, казавшаяся золотой в лучах заката — Небесный Иерусалим напротив земного.
Мы остановились в Президентском дворце. Слишком скромно для Господа, но в городе не нашлось более достойной резиденции. В дальнейшим предполагалось перестроить цитадель, где когда-то был дворец короля Иерусалимского.
Через четыре дня, пятнадцатого нисана, с восходом первой звезды в Гефсиманском саду должен был начаться пир, посвященный входу в Иерусалим. Точнее пасхальный седер.
Двухтысячелетние оливы сада напоминали чрезмерно разъевшихся старух. Толстенные узловатые стволы, похожие на оголенные сухожилия и круглые шапки серебристой листвы. Их трудно было назвать красивыми, скорее впечатляющими.
Дорожки между оливами покрыли алыми коврами и поставили столы.
Арье Рехтер, знакомый мне по предыдущему визиту в Иерусалим, консультировал меня по седеру, то бишь порядку празднования песаха.
— Маца, харосет, горькие травы, соленая вода, — перечислял он. — А красное вино? Каждый должен выпить по четыре кубка вина.
— Да, вино… — Эммануил тоже наблюдал за приготовлениями. — Поезжайте к Силоамскому источнику и привезите оттуда столько воды, сколько нужно вина.
Силоамский источник находился в «Городе Давида» — самой старой части Иерусалима. Мы с Арье спустились по каменной лестнице и прошли к купели. В подземной комнате с каменным сводом, напоминавшей камеру средневековой тюрьмы, вместо пола сияла вода, чистейшая и прозрачная.
— Ну и что? — недоверчиво спросил мой спутник.
Вода словно закипела, замутилась, у дна заклубилась красная тьма.
— Что это, кровь?
Я его понимал. Мне тоже так показалось. Я склонился к воде, зачерпнул в ладони, попробовал.
— Вода. Самая обыкновенная. Хорошая.
Наваждение прошло. Перед нами снова была вода источника.
— Ну и что? — повторил Арье.
— Увидим. Если Машиах говорит, что нужна вода отсюда — значит нужна. Думаю, цистерны хватит.
Я приспосабливался к местной культуре. «Господь» здесь лучше не произносить, «Эммануил» — слишком фамильярно, а «Машиах» в самый раз. Мессия.
Наступили сумерки. Приглашенные представители израильской элиты заняли свои места за столами. Мария встала рядом с Эммануилом, накинула на голову полупрозрачное покрывало и зажгла две пасхальные свечи.
— Иногда зажигают по свече на каждого ребенка в семье, — сказал Господь. — Вы все — дети мои!
Он взмахнул рукой, и по всему саду вспыхнули маленькие свечи: на столе, на оливах, в гирляндах над аллеями. Тысячи свечей!
Народ замер. По-моему, хотел зааплодировать, но Господь предупредил это неуместное действие жестом руки.
— Во время пира, который состоится через полтора года, после воскресения мертвых, мы с вами должны пить вино пятитысячелетней выдержки «яйн мешумар», приготовленное в первые шесть дней творения. Я хочу угостить вас им немного раньше — сегодня.
По кубкам разливали воду из Силоамского источника.
— Это вода из источника в городе Давида, та, которую выливали на жертвенник во время праздника Сукот [64]. Вода была сотворена в первый день творения. Но это вино по слову Господа. Лучшее вино, находившееся на хранении — «яйн мешумар»!