Апостолы

— Как хочешь, — сказал я.
Варфоломей опустился на дзабутон и протянул мне два листа бумаги с неким текстом.
— Подпиши, пожалуйста.
Я подписал, не читая.
— Ты все бумаги так подписываешь?
— А, что?
— Так можно случайно подписать свой смертный приговор.
— Я тебе доверяю.
— Прочитай хотя бы!
— Нафиг!
Варфоломей вздохнул.
— Знаешь, что говорят? «Наш апостол Петр держит в руках ключи от ада». А ты даже не читаешь того, что подписываешь.
— Хочешь, я тебе их подарю?
— Что?
— Ключи от ада.
— Спасибо! — усмехнулся Варфоломей. — У меня своих дел хватает.
— Вот именно. Ключи от ада никому не нужны.
— Ключами можно не только отпирать двери, но и запирать.
После ухода Варфоломея я вылил горячее саке в сортир и достал папки с делами. Я придумал себе новое оправдание. Если я возьму дела под контроль — жертв будет меньше. Все-таки я не самая большая сволочь в этой Империи.
За неделю сидения над бумагами я убедился, что система прекрасно работает и без меня. Если это можно назвать «прекрасным». Она работала, как комбайн без комбайнера, перемалывая все на своем пути, неважно: плевелы, пшеница или птичьи гнезда. За время моего бездействия орден иезуитов был практически уничтожен: и тайный, и явный — без разбора. Впрочем, я подозревал, что тайный как раз частью выжил. Слишком много сообщений об активизации ордена в Южной Америке, точнее в государстве Гуарань. А еще точнее в ПИСР (Парагвайской Иезуитской Социалистической Республике). Вообще-то она была уже далеко не такой социалистической, как триста лет назад (во избежание полного и окончательного экономического кризиса отцы иезуиты объявили перестройку и ввели частную собственность). Но иезуитской оставалась вполне. Увы! Южная Америка — пока не наша территория. Хотя ей недолго оставалось. Буквально на днях, Эммануил издал указ о присоединении Австралии. В стране с населением Москвы и весьма немаленькой территорией это не вызвало особых возражений. Сопротивление огромной Империи явно не имело смысла. Эммануил больше не утруждал себя военными акциями — он расширял границы единым росчерком пера.
Я подписал несколько десятков указов о помиловании. Они касались людей уж явно ни в чем не замешанных. С остальными еще предстояло разбираться. Во всяком случае, пьяный комбайн замедлил ход и начал выбирать дорогу.
Так не смывают грехи. Да! Так ищут самооправдания. Неправда, что искупить убийство одних можно спасением других. Покаяние — изменение жизни, а не битье себя в грудь кулаком. Я не был готов изменить свою жизнь.
Вскоре я получил письмо Эммануила. Бумажное. Вскрывал с некоторым содроганием, ожидая упреков в излишней снисходительности.
Ничего подобного.
«Я рад, что ты взял себя в руки и, наконец, работаешь».
И приглашение на некоторое мероприятие. Почему-то в половине двенадцатого ночи. В саду.
Я вспомнил харакири Варфоломея, и мне стало не по себе.
Старый бумажный фонарь слабо освещал мощеную крупными камнями дорожку, заросли хризантем, траву, ноздреватые камни сада и каменный колодец с родниковой водой.
Я заметил Эммануила на берегу пруда. Он повернулся ко мне и сделал знак подойти.
В воде пруда отражалась луна. Снова полная. Как в ту ночь.
Эммануил оперся рукой о ствол дерева. Поза хозяина.
— Рад видеть тебя, Пьетрос.
Я склонил голову.
— Я рад, что ты остался. Я знаю, о чем ты думал. Тебе трудно. Трудно вам всем. Вы еще в Воинствующей церкви, а не в Торжествующей. На войне, как на войне. Меч, который я принес, кто-то должен поднять и обагрить кровью. Этого не избежать, как бы нам не хотелось. «Добро и зло — суть время». Так писал один дзэнский мастер. Догэн. В этом он прав. Бывают периоды упадка, когда божья Церковь становится синагогой Сатаны. А ее слуги — его слугами. Так стало перед моим приходом. Иначе в нем не было бы нужды. Мы еще многих можем спасти. Вывести к свету. В этом наша цель. Но, если люди отворачиваются от меня — они погибли. Тогда мы должны не дать им увести за собой других. Убить? Да! Но убить одного для спасения многих. Ты убил погибшего, Пьетрос. Его уже нельзя было спасти. И тем более опасного погибшего, что он мог увести за собой многих и многих.
Я кивнул. Я уже верил в это. Мне было удобно в это верить.
— Пошли!
Я обернулся и увидел на дорожке фигуру одинокого монаха, спешащего куда-то в сторону противоположную той, откуда я пришел. Он показался мне знакомым. Монах остановился, повернулся к нам и почтительно поклонился.
Такуан Сохо!
Что он здесь делает?!
Эммануил с усмешкой смотрел на меня.
— Да, еще один твой спасенный.
— Мой спасенный…
— Как? Неужто забыл? По просьбе Варфоломея ты подписал два помилования дзэнским монастырям: Эйхэйдзи — монастырю мастера Догэна, где скрывался китайский Император, и Токайдзи — монастырю Такуана Сохо. Их пощадили.
Да! До бумаг Варфоломея я еще не дошел.
— Я был недоволен этим помилованием, — продолжил Эммануил. — Но Варфоломей заслуживает награды. Если ему так хочется устроить чайную церемонию с мастером чайной церемонии Такуаном и дзэнским мастером Догэном — пусть будет. Они согласились участвовать в обмен на то, что их монастыри пощадят. Правда, у меня было свое условие: признание Майтрейей, — он улыбнулся. — Мы договорились.
В глубине сада скрывалась маленькая хижина с низкой дверью. Я согнулся в три погибели, чтобы войти внутрь.
Свет луны из окошка под потолком освещал комнату. Метров восемь-девять. Приглашенные едва умещались в тесном помещении. Сидели по-японски, на циновках. Эммануил на самом почетном месте, у токонома. Рядом с ним Варфоломей, Иоанн, Мария, Хун-сянь, Филипп, Матвей, Тэндзин, Хатиман и незнакомый мне буддистский монах. Очевидно, Догэн. Такуан готовил чай, стараясь не встречаться со мной взглядом.
В токонома стояла фарфоровая ваза с нераспустившимся цветком белой хризантемы. И на вазе, и на бутоне блестели капли росы. А в нише висел свиток с надписью. Я еле разобрал слова в полутьме.
«Легко войти в мир Будды, трудно войти в мир дьявола [93]».
Я ничего не понял. Или не хотел понять? Почему трудно? И в какой мир я вхожу?
От дзэнской свободы на меня веет вселенским холодом. Я погружаюсь в пустоту. Нет! Мне приятнее думать о личном Боге, о руке, протянутой ко мне из иных сфер бытия. Впрочем, наши чувства — не критерий истины, что бы ни писал об этом Владимир Соловьев [94].