Апостолы

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, на пороге появился щуплый молодой человек в монашеской рясе. Он держал в руках поднос.
— Как вы себя чувствуете? — по-русски осведомился он, и я дико обрадовался.
— Вы русский?
— Нет, я еврей.
«Ну, хоть не араб», — зло подумал я и начал бесцеремонно рассматривать посетителя. Он был смугл, сероглаз и остронос. Про такие носы обычно говорят: «Сыр можно резать». Монах выдержал мой взгляд с истинно христианским смирением и поставил поднос на стол.
— Это вам. Правда, сейчас Великий пост, и мы не ждали гостей. Так что простите нам скудость трапезы. У нас очень строгий устав.
На подносе располагались финики, инжир, немного сушеной рыбы, хлеб и вода. Действительно, не слишком роскошно, но я сейчас готов был сожрать хоть веник из полыни.
— Здесь что, монастырь? — спросил я, запихивая в рот ломоть.
— Да. Монастырь святого Паисия на Синае.
— Что? На Синае?
Монах кивнул.
— Так, теперь понятно, куда делась граница…
Он вопросительно посмотрел на меня.
— Мы бежали из плена с моим другом и, похоже, выбрали не совсем правильное направление… Кстати, где Марк?
— С вашим другом все в порядке. Он жив. Но у него открылась рана на ноге. Ему нужен покой. Пока его лучше не беспокоить… Кстати, меня зовут Михаил.
— Ладно, Михаил, — вздохнул я. — Спасибо.
Наевшись, я встал и подошел к окну. Довольно высоко. Этаж, этак, пятый. Слева и справа от окна видны участки желтых скал, а впереди простирается все та же пустыня.
— Мы, что, в пещере? — заинтересовался я.
Михаил взял опустошенный мною поднос и уже собрался уходить.
— Да. Кельи вырублены в скале древними монахами.
— Интересно было бы посмотреть на это снаружи.
— Конечно. Только у нас здесь все очень запутано, настоящий лабиринт. Давайте, я зайду за вами минут через пятнадцать и покажу вам монастырь.
— Хорошо.
У подножия скалы вид оказался несколько веселее, чем из окна. Здесь цвел миндаль и пестрые цветы у входа. Я обернулся к кельям. Они напоминали ласточкины гнезда в высоком обрывистом берегу реки.
— Красиво тут у вас, — похвалил я.
— У нас есть запас воды. А так дождя не было уже три недели. Очень странно для апреля. Обычно в это время в пустыне все цветет.
— Да, нам повезло, что вы нас нашли.
Послышалось пение. Очень странное, не похожее на григорианское, мощное, сильное, словно голоса монахов рвались к звездам из глубины океана. Так поют обреченные накануне последней битвы.
— Что это?
— Гимны Мар Афрема. Пойдемте, послушаем.
— Это не литургия?
— Нет, нет, просто гимны. Вы же сами слышите. Пойдемте, пойдемте! И он взял меня за руку, чем живо напомнил отца Александра, и я вырвал у него руку и отступил на шаг.
— Что с вами?
— Вас зовут Михаил, ведь так?
— Конечно.
— А автора гимнов: Мар Афрем?
— Да.
— Значит, это вы нашли нас в пустыне?
— Да, я и Мар Афрем.
— И вы, Михаил, собирались нас там бросить?
Он кивнул и опустился передо мной на колени.
— Простите меня. Конечно, вы слышали наш разговор. Простите, что я не сделал этого раньше. Я должен был умолять вас о прощении сразу, как только вы проснулись и увидели меня!
Я растерянно смотрел на него, на его склоненную голову с выбритой тонзурой в обрамлении черных волос.
— Ладно, пойдем. Где тут у вас храм?
Храм оказался большой сводчатой пещерой, освещенной только светом свечей и убранной трауром. Аналой, накрытый черной тканью, черная ткань под иконой в центре храма, повсюду черная ткань. Монахами дирижировал невысокий лысый человечек с чрезвычайно сосредоточенным выражением лица. Он заметил нас и кивнул Михаилу.
— Это и есть Мар Афрем.
Мар Афрем дал знак певцам, и они начали новый гимн:
 
 
 
Се, подьемлется к ушам моим глагол, изумляющий меня [28];
 
пусть в Писании его прочтут,
 
в слове о Разбойнике на кресте,
 
что весьма часто утешало меня
 
среди множества падений моих:
 
ибо Тот, Кто Разбойнику милость явил,
 
уповаю, возведет и меня
 
к Ветрограду, чье имя одно
 
исполняет веселием меня —
 
дух мой, расторгая узы свои,
 
устремляется к видению его.
 
Сотвори достойным меня,
 
да возможем в Царствие Твое войти!
 
 
Складывалось впечатление, что пели специально для меня, и даже специально был выбран именно этот гимн. Лестно, конечно, но настораживает.
После гимнов, таки, началась литургия, и я почувствовал духоту. Своды храма стали ниже, сжались, сблизились и начали давить на меня всей огромной тяжестью скалы над нами.
— Извини, я выйду, — шепнул я Михаилу. — Мне надо на воздух.
Он увязался вслед за мной. Близился закат. Жаркое солнце пустыни медленно падало к горизонту. Я сел на горячий камень в тени акации. Михаил, как часовой, встал рядом.
— Да отвяжись ты, — бросил я. — Сидите в ваших душных пещерах, так и сидите!
— Мы здесь счастливы.
— Без свободы? Без жизни? Без любви?
— Небесная любовь гораздо круче, — улыбнулся монах.
— Ну да! Внушить-то себе можно все, что угодно.
— Неужели вы никогда не чувствовали сладости и благоговения во время молитвы?
— Чувствовал. Но не во время молитвы, а рядом с Господом, Эммануилом.
— Эммануил — Антихрист.
— А-а, погибшие, значит.
— Это вы — погибшие, — вздохнул Михаил.
— Это я уже слышал. Только, если Эммануил — Антихрист, откуда тогда благодать, та самая сладость и благоговение?
Монах отчаянно замотал головой.
— Подделка!
— И как вы отличаете?
— Нам трудно. Зато вам легко. Вы можете сравнивать. Вы ведь знаете благодать от Эммануила, надо лишь вымолить благодать от Христа и сравнить. Давайте поставим эксперимент.
— Больно опасный эксперимент.
— Почти всякий эксперимент опасен. Зато вы узнаете истину.
— Ну, и как это сделать?
— Для начала отстоять литургию.