Апостолы
— Некий «Союз связующих». Похоже, что сатанисты. Птичек режут. И если бы только птичек! На них два трупа. Тоже похоже на жертвоприношения. Иногда трупы бальзамируют и делают их предметом поклонения.
Господь задумался.
— «Союз связующих»? — медленно повторил он. — Интересно. Что ты еще знаешь?
Я рассказал подробности.
Эммануил помрачнел.
— Что они сами говорят?
— Ничего, Господи. Они не желают отвечать никому, кроме вас.
— Так… Ну, что ж, я, пожалуй, с ними пообщаюсь. Пусть их приведут ко мне… Завтра… В одиннадцать.
Вечером Иоанн пригласил нас с Марком к себе на ужин и самозабвенно хвастался американскими фотографиями. На одной из них ангелочек стоял рядом с Господом на фоне глубокого ущелья в окружении несколько зловещих красных скал.
— А это ущелье Армагеддон, — прокомментировал Иоанн.
— Мне казалось, что Армагеддон в Палестине.
Он посмотрел на меня с уважением.
— Верно, в Палестине. Но и в Америке тоже. Они же любят воровать названия. А еще Господь приплыл к Ацтекам рано утром, под сияющей Венерой, на плоту из змей.
— На плоту из змей?
— Да. И змеи были живыми, и извивались, играя своими кольцами, пестрые, черные, пятнистые. А Господь стоял на них недвижим, словно это твердь. И его лицо, опаленное солнцем Америки, овеянное ее ветрами, напоминало профиль императора на медной монете.
— Какой пафос, Иоанн! Тебе надо писать.
— Да, я знаю… О, если бы вы это видели! Индейцы пали перед ним на колени и кричали: «Кетцалькоатль, Бог Утренней Звезды, вернулся к нам!»
— Красиво, конечно. Но, Иоанн, зачем ему это нужно? Ацтеки давно католики.
— Затем, что Адонай эхад [22]. И Господь хочет, чтобы все это поняли. Ему не нужна религиозная рознь. К тому же национальные традиции много значат.
Господь выбрал в религии ацтеков лучшее, что в ней было. Когда конкистадоры приплыли в Америку, они обнаружили государственный культ с человеческими жертвоприношениями. Племена воевали друг с другом не ради победы, а для захвата пленных, чтобы принести их в жертвы богам, чтобы солнце всходило, вращались небесные сферы и вовремя выпадали дожди. С юной девушки-жертвы сдирали кожу, жрец тут же облачался в нее и продолжал жертвоприношения.
Была дискуссия о том, люди ли индейцы или порождения бесов, каиниты, произошедшие от блуда людей с демонами. Бывало, что их насильно крестили и сразу убивали, чтобы гарантированно попали в рай. Средневековый цинизм.
Так было, пока не нашли отшельников, поклонявшихся духам, не признававших жертвоприношений и ждущих прихода Кетцалькоатля. Часть народа была спасена, та, что теперь католики.
Утром следующего дня, около одиннадцати мы с Марком были в Станцах Рафаэля. Точнее в станце Гелиодора. На фреске справа от меня стража хватала Гелиодора, похитившего золото из Иерусалимского храма. За процессом наблюдал папа Юлий II на носилках и группа людей в средневековых одеждах. А впереди, над дверью в станцу Сигнатуры, где теперь находился кабинет Господа, ангел выводил из темницы святого Петра.
В углу между Петром и Гелиодором, под охраной полицейских, стояли арестованные члены «Союза связующих». Иуда Искарти посмотрел на меня и очень вежливо попросил:
— Господин Болотов, передайте, пожалуйста, Господу, что мы будем говорить с ним только наедине, без охраны.
— Вы с ума сошли! — бросил я и открыл дверь кабинета.
Эммануил сидел за столом под небесно-голубым знаменем с золотым Знаком Спасения. Выше располагалась фреска «Спор о святом причастии». Сверху — Бог-Отец с земным шаром, почему-то напоминающий сорбонского профессора, под ним — кроткий Христос, благословляющий двумя руками с ранами от гвоздей, и у его ног — Святой Дух в форме голубя. Еще ниже — алтарь с сияющей облаткой и вокруг — клирики, обсуждающие истинность Евхаристии. Эммануил продолжил эту вертикаль…
Знамя висело непосредственно под алтарем, не закрывая существенных деталей фрески, но несколько наползая на нее. Внутри Знака Спасения имелась шитая золотом надпись: «RGES». Она была мне незнакома.
— Rex Gloriae Emmanuel Salvator [23], — расшифровал Господь, заметив мое любопытство. — Ты еще не забыл латынь, Пьетрос?
— Нет.
— Они здесь?
— Да, но…
— В чем дело?
— Они хотят говорить с вами только наедине.
Господь тонко улыбнулся.
— Так пусть заходят.
— Но…
— Не беспокойся за меня, Пьетрос. Это не опасно. Выполняй!
Я подчинился, и заговорщики вошли внутрь, а мы с полицейскими остались за дверью.
Время тянулась до отвращения медленно. Я в волнении слонялся по комнате. От «Изгнания Гелиодора» к «Освобождению Петра», от «Ареста Атиллы» к «Мессе в Болонье». Почему-то большинство фресок в этой комнате носили юридический характер. Разве что, кроме последней. «Месса в Болонье» была посвящена чуду тысяча двести шестьдесят третьего года, когда во время литургии из облатки для причастия истекли капли крови.
Марк занимался такими же бессмысленными шатаниями. Иногда мы сталкивались посередине и не смотрели друг другу в глаза.
Наконец, дверь комнаты отворилась, и мы услышали голос Спасителя:
— Марк, Пьетрос, идите сюда.
Мы бросились в кабинет и почти одновременно застыли на пороге. Заговорщики лежали на полу, все пятеро. Они были мертвы. Я почему-то сразу понял это, хотя на телах не было ни царапины. По крайней мере, на первый взгляд.
— Уберите это, — спокойно сказал Господь.
— Что здесь произошло? — испуганно спросил я и посмотрел на Эммануила. Он стоял спиной к столу, сложив руки на груди.
— Казнь.
— Но ведь не было приговора!
— Пьетрос, меня поражает твоя любовь к официозу, — он усмехнулся. — Раньше ты не страдал формализмом. Нет приговора, говоришь? Сейчас напишу, — и он повернулся к столу. — Кстати, Пьетрос, за тобой еще те священники, которых я оставил в живых на время поездки в Америку. Я не заставляю тебя организовывать казнь, есть люди, которые сделают это значительно лучше, но видеть тебя там очень бы хотелось. Так что добро пожаловать. Недельки через полторы. А пока займитесь мертвецами. Я не хочу видеть здесь полицию.
Мы вытащили трупы из кабинета. При этом Марк быстро осмотрел их с почти профессиональным интересом.
— Опять остановка сердца, как тогда в Москве? — спросил я. — Смерть по приказу.
Марк повернул руку Иуды Искарти ладонью вверх. На кончиках пальцев у него были следы от ожогов. Я посмотрел на лицо убийцы. Здесь тоже было что-то не так. Слабые, еле заметные ожоги губ. Я перевел взгляд на Марка. Он кивнул.