И тысячу лет спустя. Трэлл (СИ)

— Повернись задом.
Катарина повиновалась.
— И накинь капюшон. У тебя омерзительно темные и жидкие волосы. 
И она повиновалась без единого слова.
Харальд подошел к Катарине сзади и положил свои медвежьи большие руки на ее талию. 
— Скажи, как тебя зовут?
— Ефанда.
— Громче!
— Ефанда, мой господин!
— Скажи, Ефанда, кого ты любишь больше всего на свете?.. — Харальд понюхал воротник платья и закатил глаза. 
— Тебя, Харальд.
— Говори с акцентом!
— Тебя Харальд, — Катарина изобразила словенский акцент, что принадлежал Ефанде.
— О ком ты думаешь перед сном, когда ласкаешь себя?
— О тебе, Харальд. 
— Нагибайся. 
Он прислонил ее к столу и взял без промедлений, вошел без жалости, так, будто, наконец, стал хозяином того, чего ждал долгие годы, так, будто ставил метку на своей территории подобно тому, как это делают псы. И когда он закончил, он излился намеренно на платье.
— А теперь верни туда, откуда взяла. Я хочу снова увидеть ее в этом платье. Скажи ей, что ей стоит надеть его завтра. Пусть Рёрик, обнимая ее, знает, что я уже рядом. Ближе, чем он думает.
***
Райан очнулся, и Мирослава первым делом протянула ему свой подол, чтобы он подложил под свою голую грудь.
— Thakka… — прошептал Райан, подмял под себя подол и лег на него правой щекой, повернувшись лицом к Марне. Он изучал ее. Долго и пристально. 
— Почему снова скандинавский?..
Райан что-то хрипло пробормотал, и Мирослава догадалась, что теперь они должны говорить только на нем, чтобы поскорее отсюда выбраться. Ирландец не выглядел так, будто умирал. Скорее, будто только проснулся, хорошо выспался, был ленив и никуда не спешил. Он совсем не двигался, чтобы не бередить раны, и только моргал, и смотрел на Марну.
Она вдруг ухватилась за живот и простонала. 
— Hei, hversu ferr?..
Марна посмотрела на Райана большими зелеными глазами, полными боли. Она сдерживалась, чтобы не закричать, и он это видел. Райан вдохнул обеими ноздрями сырой воздух темницы.
— Эй, ты не ходила по нужде. Здесь ничем не пахнет. Думаешь, я не привык к такому? Думаешь, меня это напугает? Прошу, не мучай себя. Я закрою глаза. Отвернуться не могу, но закрою.
Мирослава не понимала, и Райан слегка кивнул в темный угол и прошипел провоцирующий на справление нужды звук. 
— Нет, я так не могу, — Мирослава поморщилась. — Я не животное… Я не… я не могу перед тобой… 
Тогда она скрестила ноги и сжалась еще сильнее, уже не в силах противостоять природе.
— Марна! — крикнул громко Райан. 
Она плакала от боли, от унижения, но терпела.
Тогда Райан начал переворачиваться.
— Зачем ты это делаешь? Стой! Твои раны!
Затем он закрыл глаза и был рад, что Мира не видела красок на его лице. Она слышала журчание. Она видела, как темное пятно расползается на его промежности. Он сделал это для нее. 
— Смотри! Я теперь настоящий викинг! 
А затем он посмеялся, увидев ее удивленное лицо, и она посмеялась тоже. И тогда мышцы непроизвольно расслабились, и Мирослава обмочилась. Испугалась, закрыла лицо руками и ждала, когда поток прекратится. 
— Лучше бы я вправду умерла. Боже… 
— Лучше в следующий раз помочись на меня.
— Что?
— Ты. На меня. Моя спина. Это помогает.
— Что? Какие глупости! В моче же одни бактерии!
— Bacteria? Huh? Ek skil eigi.
— Ek skil eigi. Я не понимаю? Я не понимаю! Точно. Райан, вот… возьми это, — Мирослава достала из-за пазухи свой сокровенный мешочек, вынула кусочек снадобья и протянула Райану.
— Это плохо. Сначала тебе хорошо, а потом будет слишком поздно. Катарина дала тебе это? Впрочем… один не помешает, чтобы унять боль.
Райан открыл рот, и Мирослава кинула ему кусочек прямо туда. Они оба посмеялись. Так у Мирославы состоялось второе занятие по древнескандинавскому языку. Райан и Мира, помочившись в штаны, сидели на сырой земле и учили новые слова. Иногда Райан показывал ей руны. Он не мог двигать рукой и потому Мирослава рисовала вместо него. Она нашла острый камешек на земле и чертила на стене.
 
— А это что? — он спросил у нее, заметив незнакомый символ на одном из булыжников. 
— Послание мне в будущее.
Он не понял. А Мирослава только усмехнулась. Она уже знала, что ее закорючка не дойдет до нее в первозданном виде, не попадет в музей на целом булыжнике, и она так и не поймет предостережение. Эта самая закорючка была кодовым символом. Мирослава так играла с нянечкой. Та учила ее:
— Если когда-нибудь увидишь это, беги. А если тебе будет нужна помощь, покажи это.
Однажды маленькая Мирослава застала своих приемных родителей за ссорой. Они швыряли фарфоровые тарелки друг в друга, а Мира сидела на лестнице, ведущей на второй этаж, и все думала, уцелеет ли и ее любимая тарелка — с гусем в синей шапочке. Когда же пьяный отец собрался подняться наверх, чтобы поквитаться с удочеренной дочерью (а у него были свои счеты с ней), нянечка, сидевшая в гостиной, успела показать Мире ту самую кодовую закорючку пальцами, и Мира спряталась в шкафу. Она уцелела и в тот день не была побита. И теперь эта самая закорючка смотрела на нее со стены в крепостной темнице.
— И как я только не догадалась? — она коснулась пальцами булыжника. — Да и сумасшедшая ли я догадаться о таком? Что я из будущего прошлого сама оставила себе послание…
— О чем ты говоришь сама с собой?
— Мы скоро. Умирать. Без воды, — сообщила она свое первое предсказание Райану. 
— Синеус выпустит нас. Он принесет воды или что-то другое придумает. Он любит меня.
— И почему же ты так любишь его после всего, что он сделал? Или ты еще не знаешь? — спросила она сама себя на русском и задумалась. 
Райан, пытаясь отвлечь Мирославу от грустных мыслей о скорой смерти и вонючих мокрых штанов, вдруг начал гавкать.
— Что ты делаешь? — рассмеялась она.
— Hundr! Woof! Woof! Hundr!
— Ха-ха-ха! Собака! Hundr! У меня, — она показала на себя пальцем, — у меня есть hundr! Ek hafa hundr!
— Как же его зовут?
— Бруни!
— И где же он?
— Ek veit egi… Я не знаю.
Мирослава говорила свои первые фразы на древнескандинавском. Говорила их человеку, умершему больше тысячи лет назад. Говорила их человеку, которого сама создала своим словом и выносила в своей голове. И он понимал ее. 
— Так странно, но это сейчас сделало меня счастливой. Спасибо, Райан.
Христианин ответил новым словом и улыбнулся ей, а затем поморщился от боли. 
— Все-таки в следующий раз помочись на мою спину, пожалуйста.
Мирослава посмеялась, но затем поймала себя на грустной мысли. Если однажды она вернется домой, то будет скучать по нему, этому рыжему мальчишке. А она вернется домой. Или умрет. Другого не дано. Другого она и не ищет.
  
Глава 12. Банши
 
Когда Якоба вытащили из земли, вонь стояла невыносимая. Трупное окоченение уже прошло: мышцы и ткани стали мягкими, рыхлыми. Кровь начала разлагаться, просачиваться сквозь стенки сосудов и окрашивать труп в ярко-фиолетовые, местами почти синие, местами почти черные пятна. Из-за испарения влаги высохло мужское естество. Лицо его искривилось, глаза и щеки впали, иссохший нос напоминал кость, обтянутую прозрачной кожей. Якоба одели в свежие одежды: натянули на него кожаную куртку, броню и накинули на плечи шерстяную накидку. Когда его переодевали, в животе обнаружили дырку — вероятно, нору какого-то грызуна, что живет под землей. Грызун тот хорошо постарался и выел в теле Якоба туннель в несколько сантиметров, сожрав внутренности. Впрочем, все было намного лучше, чем могло быть. Холодная весенняя земля хранило тело дольше.
Рёрик и Синеус спорили, что делать с Линн и каким образом все же хоронить Якоба: сложить погребальный костер или насыпать небывалой величины курган. Сошлись на том, что сделают и то, и другое.