И вдруг тебя не стало

Кол. Вероятно, он был лучшим другом Паоло за пределами лаборатории. Он сверхсерьезно относился к софтболу, что всегда казалось мне глупым, и был предельно мужественен – говорил всегда только односложными предложениями. Я много вечеров провела с его дочерью, Оливией, которая любила лазить по трибунам и по мне во время игр. Мое общение с Колом обычно состояло в том, что он бросал в нашу сторону напряженные взгляды, как будто я могла просто взять ее за руку и убежать.
Однажды я спросила Паоло, в чем проблема Кола. «Он просто молчит», – ответил тот.
– Кол поехал к нему домой? – спросила я Мейсона, стараясь, чтобы это прозвучало с меньшим недовольством, чем было на самом деле.
Я заметила, что Мейсон даже не притронулся к кофе. Он медленно жевал жвачку. Иногда красный кончик его языка – кстати, того же цвета, что и татуировка в виде розы, – высовывался между его губ, как змеиный язык.
– Вы раньше бывали в участке? – Андре спросил это словно из любопытства.
– Давно, но была. Последний раз я была здесь, чтобы встретиться со своим пациентом.
– О, точно.
Он перевернул страницу блокнота и ухмыльнулся.
– Вы из Департамента по делам детей, – тихим голосом произнес Мейсон и снова посмотрел в блокнот.
Стул скрипнул.
– Я хочу спросить о ваших отношениях с Паоло Феррерой, а потом о прошлой субботней ночи и воскресном утре. Вы сможете говорить о таких вещах?
– Конечно.
Андре не поднимал глаз, но его ноздри раздувались, словно сыщик пытался учуять на мне какой-то особый запах.
Как психолог-надзиратель, Марти научил меня говорить не больше, чем нужно, если я буду давать показания под присягой. Я знала, в данном случае это будет нелегко. Детектив Мейсон хотел узнать побольше о Паоло, и я, вопреки здравому смыслу, надеялась, что, рассказав ему все, смогу повысить шансы найти своего молодого человека.
Мейсон подался вперед. Он взглянул на устройство, откашлялся и недовольно переложил жвачку с одной десны на другую.
– Тамошняя полиция сказала, что вы не думаете, будто мистер Феррера утонул.
– Нет, не думаю.
Андре Мейсон закашлялся.
– Куда же он тогда делся?
Отблески света, казалось, стали ярче, но это от бессонницы.
– Вы здесь, чтобы это узнать, верно? Если бы у меня были ответы, я бы сама нашла Паоло.
Мейсон вновь подался вперед.
– Давайте вернемся к нашей основной теме. Два дня назад вы с мистером Феррерой отправились на пристань Тима Форка. Вы можете рассказать мне все, что помните?
– Все… Все, что я помню?
Я слышала будто со стороны, как снова описываю поездку – наш смех, музыку, ком в животе от того, что я не умею плавать. И внезапно поняла, почему пациенты с посттравматическим синдромом не любят снова и снова перебирать детали.
– Позвольте мне вас прервать, – вдруг сказал Мейсон и оторвал ручку от блокнота. – Вы говорите, что не умеете плавать. Вообще? – Его рука рассекла воздух, как будто что-то разрезая, а металл ручки поймал флуоресцентный свет.
– Верно, – говоря это, я опустила глаза и удивилась своему смущению.
– Но вы хотели отправиться в плавание?
Я посмотрела на Андре Мейсона. Он явно не понимал кое-чего важного.
– Мы – влюбленные. – Я объясняла это ему, словно ребенку в своем офисе. – Я доверяла Паоло.
Мейсон стиснул зубы, и ручка вернулась к блокноту.
– Извините. Продолжим.
Я рассказала ему о планах Паоло порыбачить, о семье на другой лодке, о том, как Паоло нырнул за их ключами. Андре спросил, видела ли я раньше эту семью, поинтересовался маркой их лодки.
Я все это уже проходила. Мое выражение лица, должно быть, ответило на половину его вопросов.
– Хм, ладно. – В его голосе звучало недоверие, но я не видела, во что тут можно было не поверить. – Есть моменты ночи, которые вы не помните?
– Наверное.
– Вы помните, как ложились спать? Мистер Феррера был с вами, когда вы ложились спать?
Мне стало жутко от того, в чем собиралась признаться.
– Этого… я не знаю.
Короткий кивок.
– Как часто вы забываете, что произошло накануне?
Что-то в этом вопросе заставило мое сердце забиться быстрее, как на резком повороте или как на экзамене, к которому не готовился. Всплыли все тревожные кошмары, связанные с неподготовленностью, с беспомощностью. Мои руки были скользкими от пота. В глубине моих глаз горел багровый гнев.
 
Почему же я не могу вспомнить? Мейсон задал разумный вопрос, но я чувствовала, что ко мне относятся чудовищно несправедливо. Я знала, сколь ненадежными могут быть воспоминания, как они искажаются и разбиваются на отдельные фрагменты и как все эти искажения могут перерасти в серьезные неточности. Тем не менее я доверяла своей памяти – стальной клетке, одинаково надежной на высших точках мании и в глубинах депрессии. Да и алкоголь никогда не мог лишить меня ни одного воспоминания – даже если позже я жалела об этом.
Ночь на борту парусника была другой. Я вспомнила вкус вина и дрожь в ногах от мягкого покачивания лодки. Я вспомнила, как опустилась тьма, а потом – ничего, словно мой разум был компьютером, который кто-то взломал, чтобы удалить один конкретный файл.
– Нечасто, – наконец ответила я.
– Вы выпивали?
«Снова за свое», – подумала я.
– Только немного вина. Стакан или два.
Не настолько много, чтобы стереть воспоминания или остановить их формирование. Я представила, как напряглись мускулы на руках Паоло, когда он откупоривал бутылку, а потом небрежно опустил штопор в карман. Он должен был исчезнуть, когда я уже вырубилась. Все внутри меня сжалось от этой мысли. Вернее, от того кошмара, о котором я едва могла позволить себе думать.
Мои руки вспотели, и я почувствовала, как дрожит моя челюсть. Я уставилась на столешницу, и неожиданно мне захотелось удариться об нее лбом.
Детектив Мейсон в который раз слегка прищурился.
– Вы упомянули в разговоре с полицией на месте преступления, что у вас вроде как заходила речь о вашем предыдущем парне?
– О.
Мои брови взлетели. Я выпила вторую чашку кофе и поставила ее на стол.
– Да, но это была просто глупость. Ничего особенного. Никак не настоящая ссора.
– Мистер Феррера был расстроен после этого вашего разговора?
Я не могла удержаться, чтобы не закатить глаза.
– Если только на какую-то долю секунды. Это не так уж и важно, по правде говоря.
– Быть может, расстроились вы? – Глаза Мейсона сузились еще больше.
Кончиком пальца я нащупала шрам от наручника на левом запястье. Слез еще не было. Они все еще были глубоко, под страшным гнетом всей этой вынужденной концентрации.
– Вы можете сделать из мухи слона и назвать это аргументом. Понимаете, о чем я? Вы можете спрашивать меня снова и снова – все останется по-прежнему.
Один росчерк. Снова кивок.
– Вы принимаете лекарства по рецепту? Те, что вы принесли на борт.
Я была готова к этому вопросу.
– Я принимаю их, да. Паоло никогда не принял бы мои лекарства. Мы не использовали их для развлечения. Он почти не пьет. Я имею в виду, он работает как… – Я запнулась. – Он много работал. Он не был таким вот любителем алкоголя и развлечений.
– Лекарство вы принимаете из-за биполярного расстройства. Верно?
– Все так. Это антидепрессант. Мне поставили диагноз «Биполярное расстройство II».
– Два? Вы можете это объяснить?
Что именно нужно было объяснять?!
– Это значит, я никогда не впадаю в маниакальное состояние. Нет дней без сна, нет галлюцинаций. Просто депрессия, а иногда то, что они называют гипоманией. То есть я могу завестись.
– Имеете в виду – выйти из-под контроля?
Я покачала головой.
– Нет. Я достаточно сказала.
 
– Значит, потом вы просто заснули? – спросил мужчина, изображая некоторое замешательство. – Завелись, но заснули нормально? Вы привыкли быть на воде?
– У меня не было гипомании в ту ночь. Я не была в таком состоянии уже несколько месяцев.