Самый лучший комсомолец. Том 2
– В течение недели все неспособные воспитывать потомство в правильном ключе – фамилии я только что озвучил – получат новые назначения. Туда, где кроме верблюжьей колючки и песка ничего нет. Все ваши потомки с этой минуты навсегда заносятся в особый список и лишаются права поступать в высшие учебные заведения. Новых дворян стране не надо, зато людям рабочих профессий она всегда рада. До свидания, товарищи.
И в кромешной тишине, задыхаясь от ненависти, покинул кабинет. Ё*аные обезьяны! За нами (потому что «я» – это «я и Вилка») как наскипидаренный вылетел Петр Алексеевич, начавший выгораживать своих выкормышей:
– Откуда у тебя такие полномочия?
С демонстративным спокойствием достал полученную перед отъездом ксиву особого инспектора Министерства Иностранных дел за подписью товарища Громыко, который решил перенять опыт силовиков по запуску в банки с пауками неподдающегося подкупу и обману малолетки. Подавив удивление, он попытался снова:
– Эти дети с рождения вращаются в дипломатических кругах, знают внутреннюю кухню и умеют вести себя в обществе. Лишая их шанса поступить в МГИМО, ты лишаешь Советский Союз ценного кадрового ресурса!
Просто о*уеть!
– Петр Алексеевич, вы – пожилой человек с гигантским жизненным опытом и блестяще «рулите» чудовищно важным для Родины направлением, – зыркнув на него исподлобья, перешел на безэмоциональный тон. – Но конкретно сейчас вы сказали, что дети дипломатов – особенные, а дети пролов, стало быть – чмошники. Напомните, в какой момент мы начали строить даже не классовое, а кастовое общество?
Пожилой дипломат дернулся.
– Я обязательно передам ваши слова товарищу Громыко вместе с детальным пересказом того, насколько ваши подчиненные обосрались с воспитанием потомства. Вы правы, дети здесь не причем, но в вопросах государственного строительства этот аргумент никчемен, а заведомо запоротые нерадивыми родителями, решившими, что они не быдло рязанское, а, так сказать, элита, кадры, Родине на ответственных должностях не нужны. До свидания.
И мы с Виталиной, ускорив шаг, спустились на первый этаж, где подобрали дядю Витю, пару штатных охранников и Леонида Матвеевича. По пути в телевизор попытался взять себя в руки и состряпал в голове доклад на Высочайшее имя, в котором попрошу царя-батюшку ограничить приток «потомственных» в международные структуры. Безусловно, всем перекрывать кислород и вправду расточительно – далеко не все дипломатские дети проявили внутреннюю гниль, и какая-то часть безусловно достойна пойти по стопам родителей, поэтому предложу ввести квоты – например, половина мест уходит «потомкам», но остальные, уж простите, должны заполняться простолюдинами. И да начнется грызня за право устроить сыночке жизнь так, чтобы он питался исключительно икоркой!
– Ох и нажил ты себе врагов, Сережа, – вздохнула Виталина.
– Что там? – заинтересовался дядя Витя.
Объяснил – он одобрительно хмыкнул, а вот Леонид Матвеевич схватился за голову.
– Твоего пристроим, не боись! – презрительно фыркнул я, окончательно потеряв остатки уважения к этому кадру. – Выделили, бл*дь, куратора! – набрав воздуха в грудь, рявкнул. – В руки себя взял!
Он подпрыгнул и съежился в дальнем уголке машины.
– Дядь Вить, давайте бесполезный актив диппочтой в Москву отправим? Можно мне нормального, идеологически подготовленного, стрессоустойчивого товарища вместо этого мягкотелого куска дерьма выписать?
– Сережа, успокойся, – мягко шепнула мне на ухо Виталина.
– Домой хочу, – горько вздохнул я.
Вот она причина всех бед – сколько бы внутри родного симулякра расхитителей соцсобственности не было, но светящиеся верой в светлое будущее глаза соотечественников напитывают душевным покоем и верой в правильность выбранного пути. А здесь – руки опускаются от того, насколько система гниет на всех уровнях. И как это разгребать?
Остановившись, высадили не оправдавшего доверия товарища и поехали дальше.
– И это говно еще мне «рекомендации» совало, – пожаловался я. – Будто первый раз в телевизор иду! "Ой, дружба народов это так здорово!" – противным писком изобразил я общий посыл «рекомендаций».
– Отставить, курсант Ткачев! – рявкнул дядя Витя.
Помогло – давненько на меня никто не орал, эффект ведра ледяной воды успешно достигнут.
– Есть, товарищ полковник! – преданно тараща глаза на начальство, рявкнул я в ответ, и машину захлестнул хохот.
Прорвемся!
Глава 7
Снимать меня будут на мощностях телеканала DFF. Покажут сначала там же, по первому каналу, в спецвыпуске международного тележурнала «Объектив», потом – по одному из каналов ФРГ, там у них целое объединение под названием ARD. Отмахнувшись от сующего мне листочки с вопросами с просьбой ознакомиться заранее немца, попросил его проводить меня сразу в гримерку. Штукатурили не меньше, чем в СССР. Софиты, надо полагать, тоже не сильно отличаться будут. Соцблок, мать его. Впрочем, совсем не уверен, что у капиталистов в эти времена с прожекторами дела обстоят лучше.
– Гутен таг, – постучав и получив разрешение войти, поздоровался с нашей тройкой+гримерша упитанный бюргер в стильных очках и дорогом для соцблока костюме.
Пожали руки, познакомились – Гюнтер Земьяк, мой интервьюер и местный телеведущий. Гримерша к этому моменту уже закончила, я взял Вилку за руку – немножко потряхивает, как не бодрись – и мы пошли в студию. Сильно уменьшает давление тот факт, что я в любой момент могу прервать запись для отдыха, а на монтаже у меня полный контроль конечного варианта. Был бы эфир прямой и «вражеский» – меня бы «рекомендации» заставил зубрить лично дед. Впрочем, на пресс-конференции, которая у нас совместная с Boney M такой халявы уже не будет.
Гюнтер сел за стол, камеры затарахтели, он толкнул вводную речугу и пригласил в студию меня. Вошел с улыбкой, помахал руками в камеры, пожал руку поднявшемуся мне навстречу ведущему и уселся на место гостя.
– От лица ГДР приветствую вас на нашей земле, хер Ткачев, – начал он.
– Огромное спасибо! – с широкой улыбкой поблагодарил я. – Если можно, хер Земьяк, прошу вас обращаться ко мне по имени. Вы гораздо старше, и мне немного неловко, – виновато развел руками.
– Хорошо, Сергей, – согласился он на оптимизацию. – Как тебе Германия?
Как колония, которая почему-то богаче метрополии!
– Это моя первая поездка за пределы Советского Союза, поэтому мне особо не с чем сравнивать, но мне у вас в гостях понравилось – увидел много интересного, например… – перечислил основные пункты экскурсионной программы. – Познакомился с замечательными людьми, подтянул знание языка, набрался впечатлений и написал несколько германоязычных песен. По возвращении начнем работу над коллективом, который будет их исполнять. Очень надеюсь, что немецкому народу они понравятся.
Гюнтер запросил подробностей, и я кратко обрисовал, о чем будет пластинка. О мире, добре, солнце и любви – все как мы любим!
Далее ведущий попросил рассказать о себе, и я выдал уже затертую до дыр легенду об «освободившемся в голове месте».
– У некоторых зрителей могут возникнуть сомнения в том, что все свои книги и песни ты пишешь сам, – заметил Гюнтер.
– Что ж, их сомнения вполне понятны – будь я одним из зрителей, я бы тоже сомневался, – с улыбкой покивал я, забрался во внутренний карман и достал оттуда бумажку с печатями. – Это – официальная справка от нашей Академии Наук, в одной из лабораторий которой я безвылазно просидел трое суток, занимаясь творчеством все время, когда не спал. Разумеется, мы пригласили и международных наблюдателей – в том числе из капиталистических стран. Их подписи здесь тоже есть. Данный документ я считаю достаточным для подтверждения своих навыков, – показав бумагу Гюнтеру и камерам, убрал обратно
Реально в лаборатории жил, за машинкой сидел по двенадцать часов в сутки.
Дальше поговорили о книжках, не забыв повертеть немецкоязычные издания в кадре. Реклама, так сказать. Тут тоже все отрепетировано – эту книжку написал там-то и там-то, вдохновлялся тем-то и тем-то.