Невеста Моцарта (СИ)

Кровь застыла у меня в жилах.
— Да, да, — усмехнулся он, глядя на мою, думаю, сильно побледневшую рожу. — То-то же, Мо, — сплюнул он под ноги. — Сраный сукин сын заказал твою жену. И… та-дам! — показал он двумя пальцами жест, словно стреляет, а потом дунул на пальцы как ковбой. — Двух зайцев одним ударом. Подставил бывшего дружка и твоими руками очистил город от ёбаного Давыдовского бандюжатника, царство ему небесное, — это раз. И ты вернулся в горячие объятия Луки как по его всратому кодексу: без семьи, без детей, озлобленный, отчаявшийся, с руками по локоть в крови — лепи из тебя что хочешь. Два.
Я дёрнулся, чтобы заехать ему по роже. Но Патефон поднял ладони:
— Воу! Воу! Потише, Серёжа. Скажу тебе честно, я и сам узнал всего пару дней назад и до сих пор в ахуе. Когда догадался про фотоаппарат, а ты дал мне отставку. Но ты прав, Моцарт, с Марго у нас было. И вот как-то приехал я без приглашения уже после похорон Луки: ну сам понимаешь, как ёбарь имел право, — горько усмехнулся он. — И услышал её перепалку с кем-то. Возможно, как раз с Сагитовым. Но тогда я не придал этому значения. А сейчас, когда она мне всё рассказала, и всплыло в памяти это дерьмо. Только вот теперь думаю, может, — он показал на мою грудь, а вернее на карман, куда я спрятал фотографию, — она тогда ругалась не с Сагитовым, а с твоим грёбаным папашей? Кричала, плакала. «Мне плевать! Забери меня из этого ада! Я не хочу, не могу больше! Я тебя всю жизнь тебя жду!» — с чувством, с выражением повторил он.
— Моего отца тогда и в помине уже не было. Он сдох, когда я был маленький.
— Это твоя мать тебе так сказала? — он снова усмехнулся. — Так она тебе поди и про Деда Мороза рассказывала?
Удал был точным и болезненным.
Голова Коляна дёрнулась. Он отлетел к парапету, стукнулся спиной о бетон. Закряхтел. Согнулся пополам. Достал изо рта зубы и сплюнул кровь на асфальт.
— Сука! — вытер он рот и разогнулся.
Нет, это прозвучало как «фука» или «шука», так шепеляво и смешно, что я невольно заржал.
— Как ты сказал? Щука?
— Шаткнись, Мошарт, — он посмотрел на выбитые зубы, зажал в руке окровавленный мост, и только что не взвыл, резко постарев лет на сто.
Я достал из кармана фото, чтобы показать ему текст на обороте:
— Марго написала об этом своей рукой, идиот. Что мой отец мёртв.
— А кто шказал, што она напишала это, когда ты лодился? Видимо, он сдох намного позше. Но по клайней меле тепель я понимаю пошиму Малго пришила Луку — она же спашала тебя, шуку. Шпашала шына того, кого любила всю жизнь, даже пошле шмерти.
Я ржал до слёз, и никак не мог остановиться, пока он бережно тёр рукавом свои золотые зубы. Было и смешно, и горько, и погано. Я слышал всё, что он сказал. Я пропустил через сердце каждое слово. Но смешно всё же было больше.
— А ты, оказывается, не только идиот, но ещё и романтик, Коля, — вытер я слёзы. — Чёрта с два Марго что-то сделала бы ради кого-то, кроме себя. Ради меня тогда она должна была спасти Катьку. Ради того, кого всю жизнь любила — его не рождённого внука. Но она убила Луку, когда было уже слишком поздно. Когда это уже выглядело бессмысленным.
— Думаешь, ей приказали? Думаешь, кто-то хотел, чтобы остался ты, а не Лука?
— Думаю, мне плевать что и как там было.
— Ты не прав, Мо. Пижда бы тебе пришла, оштанься Лука жиф. Он бы и тебя пустил в расход, когда ты стал бы ему не нужен.
— Пизда мне сейчас, — достал я из кармана брюк пакетик и потряс у него перед носом детальками. — Женька отдала это Сагитову.
— Это ше… — скривился Колян, присматриваясь.
— Да. Наши секреты побывали в прокуратуре, — видя, как трудно ему говорить (зажав челюсть, Патефон скривился он боли), я продолжил сам. — Ирка микросхемы мне, конечно, вернула. Но она же не дура. Наверняка, сначала приказала всё проверить и перепроверить, а потом будущий прокурор города почётно вручила мне эту хрень назад, заменив в своей лаборатории на ту, что я принёс ей для протокола.
 
— Будущый прокурор?
— Ага, твой друг Мазаев вчера подал в отставку. Зря ты ему заливался соловьём.
Он замер, переваривая услышанное. А я, засунул руки в карманы, снова уставился на воду.
— Ты полгода работал над тем, штобы дефтёнка оказалась у тебя, — сказал он почти внятно после раздумий. — Ты загнул раком Госстройнадзор. Ты держал за яйца прокоратуру. Ты должен был дождаться декабрьских выборов в Думу, чтобы получить депутатскую неприкосновенность, прежде чем вытаскивать тузы из рукава, — всё громче звучал его голос с каждой фразой, а потом он почти заорал. — Ради этого всё затевалось! А ты?.. Всё похерил?! И скинул карты сейчас? Зачем?!
— Ты совсем как моя прокураторша, — я тяжело вздохнул и передразнил Ирину Борисовну: — Ты же мог скормить ему через свою девчонку что угодно!
— А разве не за этим она была тебе нужна? — он посмотрел на меня так пристально, что, кажется, заглянул в самую душу. — Вот только не говори, што ты на неё…
… запал? Мысленно продолжил я.
— Што она тебе…
… нравится?
— Нет, Мо! Ты не можешь!
Поздно.
— Щёрт! — выругался Патефон. — Поздно! — повторил за мной эхом. — Ты втюрился, Моцарт! Сраное дерьмо! — он в сердцах швырнул свои зубы в реку. — Она сдала тебя прокуратуре с потрохами. Она похерила всё, на чём стояла твоя империя. Тебя же посадят, кретин! — глотал он букву «р». — А ты! Нашёл время! Влюбился в ёбаную малолетку!
— Я сейчас выбью остатки твоих сраных зубов! — рявкнул я. — Если ты не заткнёшься! И если ещё хоть раз вякнешь в её сторону!
— И фто? — встал он так близко, готовый толкнуть меня плечом в плечо, что сейчас это уже без шуток походило на вызов.
— Ничего. Ты предал меня, сука.
— Нет, это ты. Предал всех. И слил в парашу всё, над чем столько работал.
— Что всё?! — заорал я, оттолкнув его. — Да нахуй оно мне это всё?! Стать законником? Ёбаным депутатом? И дальше что?! Ради чего всё это?
— А сейчас это ради чего? Ради свеженькой течной сучки?
Я сжал кулаки. Но он резко выдохнул и сделал шаг назад.
— Нет, Моцарт! — покачал он головой. — Нет. С меня хватит. Один раз я тебя грудью уже прикрыл. Второго раза не будет. Счастливо оставаться! Писать не надо.
Перейдя набережную, он пошёл вверх по аллее парка.
Аллее, по которой сегодня словно ушли все, кого я любил.
Все, кому доверял. Кому верил, как себе. Кем дорожил.
Но как никогда Патефон был прав: всё пошло по пизде. Вокруг меня что-то происходило. Но я мог только догадываться — что. И видеть, как сгущаются тучи вокруг меня и одной славной, смелой, умной и доброй девочки, за которую я готов убить.
Но дело лаже не в ней.
Просто я как-никогда понимал, чем закончится эта история: убьют меня.
Всё стало бессмысленно.
Всё, кроме одного, раз уж пока я жив… Я влюбился?
Сраное дерьмо! Как же не вовремя!
— Я. Влюбился.
Я сказал это вслух и дико заржал.
— Ты знаешь, да?
Элька скользила пальцами по коже моей головы, скорее раздирая её ногтями, чем массируя. Я лежал ничком на её кровати, она сидела сверху, мне в рёбра давил пульт от телевизора, но я так устал, пережив, а потом пересказав, что за сегодня произошло — у меня не было сил ни убрать пульт, ни согнать эту засранку, что намеренно делала мне больно, потому что я отказался раздеваться: так и лежал в брюках и рубашке, только пиджак снял.
 
— Что именно? — переспросила она, вцепившись острыми коготками в плечи.
— Всё, — скривился я. Вот зараза!
— Если ты о Марго и своём отце, то я узнала от тебя. Только что. В твоей памяти о нём нет ничего. И в моих видениях — ни картинок, ни воспоминаний. Ни одной зацепки. Я понятия не имею кто он, кроме того, что ваше сходство очевидно. И что у тебя точно был отец, раз ты появился на свет. А эта фотография, — я слышал, что она повернулась к лежащему на покрывале снимку, — след от неё ведёт совсем не в твоё прошлое, а туда, где тебя ещё не было, поэтому и оно мне недоступно. Или мне нужен проводник.