Бумажный дворец

    
Два жеребца на вершине холма,
Черные спины лоснятся,
Щиплют зеленый клевер
И ищут желуди.
Мы лежим вдвоем на душистом лугу,
Твоя рубашка расстегнута.
Когда-то я слышал, как дышит
Ветер под водой в море,
И уцелел.
Я надеюсь, что папа прав и Дуайт действительно утонул случайно. Надеюсь, что тем утром он вышел из дома своего любовника, желая всего лишь искупаться, и лежал на берегу Гудзона, слушая плеск волн, вдыхая аромат крокусов и терпко-кислый запах росички. Что разделся до трусов и вошел в бодрящую воду, в которой болтался на спине, глядя на бегущие по небу облака, стаю птиц. Потом повернулся, чтобы плыть обратно, но ландшафт изменился. Теперь его тянуло к незнакомому берегу, и течение было слишком сильным, чтобы бороться.
* * *
Дверной звонок звенит дважды.
– Кто-нибудь дома? – зовет Питер.
– Мы здесь! – откликается мама. – Не выпускай котенка. Он все время норовит ускользнуть из квартиры.
Питер держит в руках огромный букет цветов: лилейник и светло-розовые садовые розы.
– С днем рождения, Уоллес, – говорит он, протягивая их маме. Обводит взглядом разбросанные повсюду книги, маму на стремянке, расставляющую их в алфавитном порядке. – Очень празднично.
– Я уже слишком стара для дней рождений. Сейчас переодену блузку и можем выдвигаться. – Она протягивает мне цветы. – Не поставишь в воду?

Большинство фонарей на нашей улице не горит, нарочно разбитые наркоманами, которые предпочитают темень. Мы с Питером возвращаемся с ужина по 10-й Восточной улице, рука об руку, чтобы казаться более крупной и менее привлекательной мишенью. У половины квартир на первых этажах стоит в окнах табличка «Осторожно, злая собака», хотя мы редко видим, чтобы кто-нибудь выгуливал собаку.
– Твоя мама сегодня была в отличной форме, – говорит Питер. – Она вся сияла, когда мы сажали ее в такси.
– Она обожает, когда за ней ухаживают. Делает презрительный вид, но попробуй сводить ее в дорогущий ресторан и оплатить счет! Она будет вести себя, как восторженная маленькая девочка, которая только что получила от папы новую куклу. К тому же она без ума от тебя. Ты помогаешь ей почувствовать себя молодой.
– А ты? – спрашивает Питер.
– Я и так молода.
– Ты без ума от меня?
– Бо́льшую часть времени. Иногда ты просто раздражаешь.
Он привлекает меня к себе и вдыхает мой запах.
– Хорошо пахнешь. Лимончиком.
– Наверное, той долькой лимона в сыре, которую мне принесли, чтобы выдавить на рыбу.
– «Туалетная вода „Дар моря“». Потому что у каждой женщины он есть». Могла бы получиться неплохая реклама, – смеется Питер.
– Не у каждой женщины, – говорю я.
Когда мы открываем дверь в квартиру, воздух кажется наэлектризованным. Слабые металлические нотки в его молекулах. Телефон звенит и звенит, не в силах добиться ответа. Ваза с тюльпанами, стоящая на книжной полке рядом с ним, опрокинута, из нее льется вода.
– Чертова кошка снова наступила на автоответчик. Я когда-нибудь ее задушу. – Я бросаю пальто на стол и несусь в спальню. В ней два больших окна. Одно справа, над кроватью; второе, ведущее на пожарную лестницу, загорожено тяжелой металлической решеткой, которая открывается только изнутри, на случай, если нам потребуется спасаться из горящей квартиры. Окно над кроватью теперь лежит на ней. А вместо него в треснувшей деревянной раме зияет дыра. На подоконнике на корточках сидит человек. Он ухмыляется мне с остекленевшим взглядом, как будто не замечая, что покачивается на краю окна на четвертом этаже. Его сальные волосы спутаны, затянуты паутиной многонедельной грязи, как будто у него в шевелюре гнездятся паучки, откладывая микроскопические яйца, согретые влажной, затянутой коркой дерматита кожей его головы. Каким-то образом незнакомец умудрился пролезть по стене от пожарной лестницы, перепрыгнуть через пустое место и выбить нам окно. На пожарной лестнице, за незапертой решеткой, я вижу наши телевизор, магнитофон, спутанные провода автоответчика.
Грабитель следит за моим взглядом, потом смотрит на меня и наклоняет голову, как будто решая, уйти или остаться. Облизывает губы кончиком розового языка и улыбается. Я зову Питера на помощь, но у меня вырывается только шепот. Ухмыляясь, мужчина лезет обратно в комнату. Все мое тело сжимается. Если я брошусь на него сейчас, застану врасплох, врежусь в него, он выпадет в ночное небо, разобьется об асфальт и будет лежать там с широко открытыми глазами, пока какой-нибудь другой наркоша обыскивает его карманы. Я несусь на него, как таран, чтобы не успеть передумать. А потом падаю навзничь лицом вниз, оттого что мои ноги вышибают из-под меня. Мимо проходит Питер, высокий, угрожающий. В руке у него кухонный нож. Когда он говорит, его голос ровен, холоден, как сталь.
– Убирайся так же, как пришел, – произносит он. – Можешь забрать телевизор, все равно это старый хлам. Но автоответчик оставь. Там номер, который мне нужен. – Он делает несколько шагов. Сейчас он кажется таким могучим и устрашающим, каким я никогда его не видела. Волк, обратившийся в полнолуние. – Ну! – рычит он. – Пока мои руки не оказались в твоей крови.
Грабитель пятится, прыгает, словно кошка, из окна на пожарную лестницу, подхватывает телевизор одной рукой и видеомагнитофон другой. Я слышу лязг металлических ступенек под его ботинками, когда он спускается, дребезжание волочащихся за ним проводов. На полу рядом с моим лицом красные брызги. Я порезала подбородок. Дверь шкафа в дальнем углу комнаты медленно открывается.
– Питер, – предупреждаю я. – Сзади.
И закрываю глаза, готовясь к тому, что последует, ожидая услышать скрип деревянных половиц под тяжелыми шагами. Вместо этого моего лица касается что-то шелковистое. Я открываю глаза. Рядом со мной кошка слизывает с пола мою кровь.

Позже, после прихода полиции, после того как с автоответчика сняли отпечатки пальцев, как мы убрали осколки стекла и щепки от рамы и я простила Питера за то, что тот толкнул меня на пол, за шрам, который останется со мной на всю жизнь, он спрашивает:
– Если бы я не остановил тебя, ты действительно вытолкнула бы его из окна?
Он хмурится, глядя на меня, как будто увидел что-то у меня под кожей, крошечные лопнувшие капилляры, едва заметную синеву – что-то, что нельзя выносить на свет, и я сжимаюсь от стыда, предчувствуя разоблачение.
– Ты бы убила человека из-за телека и видака?
– Не из-за телека. Он хотел напасть на меня, – говорю я. – У него были черные глаза.
– Нужно переехать отсюда, пока тебя не посадили за убийство.
– Иди ты в баню, Питер. Я была напугана.