Бумажный дворец

Я соскальзываю на стершийся черно-белый мозаичный пол и прислоняюсь спиной к двери. Я ни за что не могу сейчас зайти в дом.
– Ты наказан, месяц будешь сидеть дома! – кричит Лео.
– Ты не можешь так поступить! У меня билеты на рестлинг, там будет драться Андре Гигант! – вопит Конрад. – Я веду Лесли!
– Отдай их Элле.
– Я купил их на деньги, которые получил на Рождество от мамы, – всхлипывает Конрад. – Ты мудак. Ненавижу тебя.
Я делаю домашку по алгебре у себя за столом, когда на пороге появляется Конрад.
– Держи, стерва, – говорит он и бросает мне билеты.
– Чем я виновата? – спрашиваю я. – Я даже не люблю спорт.
Март
Меня будит шелест бумаги. В щели между моей закрытой дверью, на которой теперь есть крючок, торчит угол оранжево-белой книги в мягкой обложке. Я с ужасом смотрю, как «О мышах и людях» медленно движется вверх. Доходит до металлического крючка и поднимает его. Книга исчезает. Поворачивается ручка.
– Мам? – зову я, прежде чем он успевает открыть дверь. – Это ты?
Я слушаю, как его крадущиеся шаги удаляются по коридору, а потом заново запираю дверь на крючок.
Апрель
С того дня, как мы приехали к бабушке с дедушкой в Коннектикут, все время моросит унылый дождик. Бабушка все повторяет, что без апрельских дождей не будет майских цветов, но эта погода навевает мысли скорее о чем-то мрачном, нежели о свежих красках новой весны. Мы с Анной приехали погостить у дедушки с бабушкой на две недели. У бабушки Миртл стало плохо с сердцем, и она чувствует постоянную слабость. Ей пригодится помощь по дому. У Анны начались весенние каникулы, и она хочет провести бо́льшую часть времени с ними.
– Кто знает, когда я в следующий раз вернусь из Калифорнии. Они могут уже умереть к тому времени, – говорит она, когда звонит рассказать мне свой план.
– Как мило. Мы все будем так по тебе скучать.
– Ты же знаешь, что будешь, – усмехается Анна.
– Знаю. Я уже скучаю.

Теперь мы с Анной лежим в нашей старой комнате на кроватях, на которых провели последние три дня, читая книжки, которые бабушка Миртл взяла для нас в библиотеке. «Будет чем заняться, пока эта противная погода не переменится», – сказала она, выдавая нам по толстой книге. «Война и мир» для Анны, «Грозовой перевал» для меня.
Я подношу книгу к лицу, вдыхаю запах страниц. Обожаю, как пахнут библиотечные книги – их аромат будто богаче, чем у обычных книг, и вызывает в воображении блистательные ушедшие эпохи, мраморные лестницы во дворцах, сенаторов.
Анна, зевая, потягивается.
– Эта книга слишком длинная. И слишком русская. Такая напористая мужская проза. Никогда ее не закончу. Лучше поищу себе что-нибудь другое в книжном шкафу.
Оставшись одна, я слежу взглядом, как стекают по стеклу капли дождя. Не отрываясь, смотрю во мглу за окном. Яблоня стала тенью в тумане, ее мокрые черные ветки стучат по стеклу. Мне все равно, если дождь будет идти целый месяц. Я просто счастлива находиться здесь, где я в безопасности, где могу проводить время со своей веселой, бесцеремонной, саркастичной сестрой, где могу спать спокойно, зная, что какой бы старенькой и слабой ни стала бабушка, она будет любить и оберегать меня, печь мне свежие вафли, мыть мне голову детским шампунем в раковине на кухне, совсем как когда я была маленькой, смывая сладковатый керосиновый запах теплой водой, пока моя изогнутая под неестественным углом шея прижимается к холодному керамическому краю раковины. Однако даже здесь подсознательная привычка не терять бдительности не дает мне уснуть всю ночь. Я лежу в темноте, слушая успокаивающее посапывание Анны, прежде чем провалиться в тревожный сон.
– Хреново выглядишь, – заметила Анна, приехав из Калифорнии.
– Бессонница, – ответила я.
– А я-то подумала, кто-то поставил тебе фингалы под оба глаза.
Когда Конрад только начал ходить ко мне в комнату, я хотела позвонить Анне и рассказать ей. Но я знала, что Анна все передаст маме, даже если я заставлю ее дать обещание не делать этого. Анна не такая, как я. Конфликт для нее родная стихия. Ей плевать, что подумают другие. У нее нет потребности всем нравиться. Анна – боец. Она бы ни за что не позволила Конраду делать что ему вздумается. И не поняла бы, почему я позволяю. Ей не понять, что единственным способом защититься от позора и унижения для меня было отрицать произошедшее. Но если бы я рассказала Анне, та бы призвала Конрада к ответу, сдернула бы покров, по-своему обнажила меня. Конраду бы стало известно, что я с самого начала знала его грязный секрет. А потом, когда все закончилось, я подумала: ничего ведь ужасного не произошло. Да, он трогал себя, но ни разу не касался меня. Никому не нужно об этом знать. Но недавно его ночные визиты возобновились, и я пожалела, что не рассказала, когда могла.
Анна возвращается с дедушкиным «Великим Гэтсби» в руках.
Я поднимаю на нее глаза, когда она заходит.
– Ты же его уже сто раз читала.
– Это первая редакция, – с благоговением отвечает она.
– Дедушка разрешил тебе его взять?
– Я не стала его беспокоить. Он наверху, в кабинете. – Анна устраивается на кровати. – В любом случае, я не собираюсь его читать, хочу просто лежать на кровати и гладить его. Кто знает, может, мы с ним даже дойдем до чего-то серьезного.
– Вот придурочная, – смеюсь я.
– Да, – произносит Анна. – Для девушки в этом мире лучше всего быть маленькой красивой дурочкой.
– Никто не поможет мне с ужином? – зовет из кухни бабушка Миртл. – Нужно почистить картошку.
– Я схожу, – говорю я Анне. – А ты оставайся и обжимайся со своим романом. Можно я лучше почищу морковку? – спрашиваю я, выходя из комнаты. – У меня не очень хорошо получается чистить картошку.
Когда я это делаю, у меня всегда получаются какие-то бледные кубики, и бо́льшая часть картошки остается на шкурке. Бабушка Миртл расстроится, а я ненавижу ее расстраивать.
– Давай ты лучше сбегаешь к воротам за почтой, – предлагает бабушка. – Я так и не забрала ее сегодня.
Она идет к раковине и принимается чистить картошку. Тончайшие очистки элегантно падают в раковину. Я подхожу к ней и трусь носом о ее шею, тихо фыркая, как пони.
– Какая же ты глупышка, – говорит она. Но улыбается. – Если хочешь надеть мои галоши, они в прихожей.
Морось снаружи сменилась полноценным ливнем. В небе вспыхивает молния, подсвечивая надгробия через дорогу. За ней следует раскат грома.
Май
Я просыпаюсь вся в поту, спиной к двери. Я заснула во время своего ночного караула. Свет фонаря отбрасывает на стену надо мной тень от дерева – ведьмины пальцы. Я не вижу Конрада, но он стоит позади меня, у кровати. Смотрит на меня. Решает. Я ворочаюсь и бормочу, будто бы во сне, ожидая, что он уйдет. Но он не уходит. Его палец касается моей лодыжки, ползет вверх по ноге, останавливается у края ночнушки. Прижимается к моему бедру. Мягкое влажное прикосновение. И тут я понимаю, что это не палец. Я резко дергаюсь в сторону, прежде чем успеваю себя сдержать. Слишком быстро. Слишком бодро.