Макошин скит

– А что еще… пострашнее? – у Карины округлились глаза.
Незнакомка дотронулась до ее руки:
– Всякое на своем веку повидала. Если уж так дорога тебе эта малютка, значит, сердце твое еще мягкое, еще грехом не испорчено… Учишься?
– И учусь, и работаю, – Карина сама не знала, почему отвечает, но не могла отойти, вырваться от этого настойчиво-кутающего голоса, будто пеленающего по рукам и ногам.
Незнакомка кивнула:
– Это хорошо. А на кого? Если не секрет, конечно…
– Да не секрет. На певицу учусь.
Женщина неодобрительно сверкнула глазами:
– Грех это, юродство одно. Делом займись. О душе смолоду заботиться надо, в чистоте хранить… Замужем?
Карина пожала плечами и отозвалась неопределенно:
– Да.
Женщина нахмурилась:
– Сожительствуешь, значит… Эх… Девки-девки, легкая добыча для беса.
Карина попыталась высвободиться: по спине стекал неприятный холодок, сковывал плечи и будто вымораживал что-то внутри. Та червоточина, что жила внутри, ожила, жадно хватала неуверенность, давясь, будто голодная псина. Незнакомка крепче перехватила руку девушки, заглянула в глаза:
– Если что гложет душу, значит, чует она несправедливость, которую с ней творишь, пятна́я блудом своим, мыслями греховными и увлечениями сладострастными. Так и знай – противится она этому, душа твоя… От того и так больно, от того и будто пустота внутри.
От этих слов Карина вздрогнула: «Откуда она знает?»
– Ничего она не противится. Женщина, отпустите меня, – Карина отшатнулась, вырвала руку из цепких пальцев – кожу полоснули острые ногти.
Высвободившись, девушка поторопилась к автобусной остановке, путаясь в ногах и поскальзываясь.
– Трамвайный проезд, дом 8 «а». Найди меня, когда совсем тоска заест! – крикнула в след незнакомка. – Спроси матушку Ефросинью! Это я.
Карина не оглянулась, ускорила шаг, чтобы успеть заскочить в первый подъехавший автобус. Проезжая мимо женщины, видела, как та смотрит на нее – будто видит в полумраке жарко натопленного салона. Карина отодвинулась от окна, ушла в глубь, соображая, как ей теперь добраться до дома.
А черная дыра внутри, будто почувствовав слабину, с тех пор разрасталась все быстрее.
* * *
Карина замерла на крыльце, потопталась, собираясь с духом. В груди было тревожно.
Тревожили непривычные обычаи, мрачность и нелюдимость обитательниц поселения, «скита», как его здесь все называли. Вроде и не было никакой враждебности, наоборот даже – послушницы помогали, подсказывали, как лучше, но общее настроение – словно с удавкой на горле, не отпускало Карину. Заставляло ежиться, как от холода.
Еще эта «дальняя заимка» будет теперь сниться в кошмарах. Она думала, что пробудет здесь пару месяцев. Но все оказалось запутаннее.
После завтрака ее поманила с собой сестра-хозяйка, Ольга.
– Пойдем, – говорит, – одежу тебе посподручней подберем.
Она увела ее к дальнему дому, «избе», велела идти за собой. В комнате велела раздеться и выдала чистое белье, теплые колготки, длинную, как у всех тут, юбку, несколько кофт и бордовый пуховик.
– Немного великоват будет, – придирчиво глядела, – но ничего, зато под него можно нарядиться потеплее. Если матушка на дальнюю заимку работать пошлет, ко мне зайдешь, я тебе штаны ватные выдам, там холодно, пока домишко протопится, околеешь, – она засмеялась.
Карина сжимала в руках одежду, неуверенно поглядывала за окно – послушницы расходились по работам.
Ольга взяла ее за руку, заглянула в глаза:
– Душа в строгости должна быть. А тело – в работе. И тогда легкая станешь, как перышко, светлая, как утренний туман, и прозрачная, словно слеза младенца. Не грусти, это по первости тяжко. А потом – с каждым днем все легче.
Карина посмотрела на нее с тоской:
– А вы сколько здесь?
– У нас не принято выкать, – засмеялась. – Мы ведь по старинному уставу живем, а в стародавние времена на «вы» только с врагами было. А я не враг тебе…
Девушка кивнула:
– Хорошо, я запомню.
Ольга поправила волосы, убрала под платок, и снова рассмеялась. Уселась на лавку:
 
– Запоминай, запоминай. А я здесь уже год…
– Год?! И домой не собираешься?
Ольга пожала плечами:
– Грехи не пускают… Да и знаешь, Агата, здесь спокойнее. В миру́ что – суета одна. Света белого не видишь за ней. А тут… Я рассвет встречаю, закат провожаю. На речку схожу, надышаться не могу простором этим, он будто через меня проходит, как солнечный лучик – утренний туман пронизывает насквозь, – она в самом деле будто светилась. Улыбалась открыто, душой.
Карина выдохнула с облегчением. Шмыгнула носом.
Ольга притянула ее к себе, обняла:
– Не плачь. Мир – он большой. Если тебя сюда загнал, значит, душа того просит, дай ей шанс. Если кто и поможет тебе, так это матушка Ефросинья. Она хоть и строга, но видит каждую из нас до косточек. Иной раз больно делает, – при этом голос у Ольги дрогнул, на переносице пролегла и тут же растаяла морщинка, – но как нагар со старой сковородки без труда и пота не счищается, так и душа не светлеет без боли.
– Почему с родными нельзя видеться?
– Так потому что они снова к греху склонять будут, по рукам-ногам вязать. Им-то непривычно. По их мнению мы тут дурью маемся, секта у нас тут.
– Секта? – Карина встрепенулась.
Ольга, посмотрев на нее, звонко рассмеялась. Выпустила ее из объятий, потрепала по голове:
– Секта. Так и говорят местные… Люди злые в своем невежестве. Ты потом увидишь, когда немного пелена с глаз спадет.
Карина тыльной стороной ладони вытерла глаза, шмыгнула носом:
– Я скучаю. По парню своему…
Ольга покачала головой:
– Не скучай. Если дождется, то семья только крепче будет. А нет, значит, не твой это человек. Значит, Бог отвел с ним жизнь строить и детей рожать.
Карина внимательно посмотрела на нее: Ольга говорила всерьез, без тени иронии и шутки. Она искренне верила в то, что говорит.
Словно догадавшись о мыслях Карины, молодая женщина призналась:
– Ты не жди простого и легкого, простое и легкое только от Лукавого. Истинная вера, как и истинное счастье рождается в му́ках. Вот считай, ты свое счастье и строить сюда приехала.
– Одна, без него? Разве можно счастье в одиночку построить?
– Можно. Счастье оно одно на двоих, от него все греются… Ты не за него или за кого другого волнуйся, а за себя. Себя спасешь, и тем, кто рядом с тобой, хорошо будет. Это как в самолете, в случае аварии – если летишь с ребенком, сперва надень кислородную маску себе, потому ребенку. Так и тут. Сперва себя очисти, после ему поможешь. Поняла? – она доверительно заглянула в глаза, сжала ладонь Карины. Спохватившись, подтолкнула девушку: – Ты давай, переодевайся, я твою одежу в шкаф уберу. А то мне дел еще сегодня… – она выразительно закатила глаза. – До обеда не управлюсь, без обеда останусь.
Карина зашла за печку, задернула занавеску, стала стягивать с себя джинсы, свитер. Подумав, поменяла и белье – играть по правилам, значит, играть во всем. Иначе зачем она все это затеяла.
Дом Ефросиньи стоял на отшибе, чуть в стороне от остальных домов и хозяйственных построек. Небольшой, чисто выбеленный, он почти не отличался от остальных. Невысокое крепкое крыльцо, тяжелая дверь, ведшая в сени.
Карина зашла внутрь. Лавка, на ней – ведро. Внизу, под лавкой – галоши. В углу рядом со входом – веник. В противоположном – большая кадка для воды, сейчас, очевидно, полупустая.
Отряхнув валенки от уличной пыли, Карина постучала в дверь. И приоткрыла ее.
– Заходи, Агата, жду тебя.
Ефросинья сидела за столом, разбирала бумаги. Несколько стопок тетрадей, толстая книга вроде амбарной, в которую она как раз закончила вносить записи, неторопливо закрыла.
 
– Входи. Садись. – Она указала взглядом на лавку под окном.
Карина опустилась на нее, сцепила пальцы в замок в ожидании серьезного разговора.
Ефросинья скользнула по ней взглядом, собрала тетради в аккуратную стопку, водрузила поверх ручку и очки-половинки.