Безумный магазинчик
Достав из сейфа наполненный чаем ветеринарный шприц, рассчитанный на коров и лошадей, объемом с добрую клизму и с иглой, толстой, как вязальная спица, Колюня, грозно поигрывая желваками на скулах, разражался следующий монологом:
– Ну что, гвоздь пидальный, тля соленая, молчать будешь? Ладно, сейчас вколю тебе сыворотку правды – кенарем запоешь. Все, как на духу, выложишь. Только имей в виду: от этой хреновины уже через пятнадцать минут наступают необратимые изменения в организме. Побочные явления, мать твою, слышал о таких? Ты можешь ослепнуть, оглохнуть, стать придурком или пеньком парализованным, а уж что член у тебя больше никогда не встанет – это с гарантией. Так что? Колоть иль не колоть? Прямо Гамлетовский вопрос. Я ведь тебе не медсестра, с первого раза в вену не попадаю, а уж если промахнусь и в мышцу влуплю, боль будет такая, что тебя наизнанку вывернет, а уж парализует стопроцентно.
При виде неотвратимо приближающейся к их вене толстой ветеринарной иглы, несущей боль, слепоту, импотенцию и паралич, ломались самые крутые рецидивисты и разливались соловьем, послушно рассказывая, где они спрятали трупы, оружие, награбленное добро, и даже со слезами на глазах закладывая своих подельников.
И вот теперь про подправленный Уголовный кодекс пронюхала эта чертова Червячук, Нержавеющая Маня, упертая, как бульдог и принципиальная, как манифест Коммунистической партии. Такая баба в отделе – хуже, чем чиряк на заднице. А ведь до майора дослужилась! Вероятно, чин ей дали, чтобы отвязаться. Убить такую нельзя – засудят, сосуществовать с ней невозможно, вот Марину и переводили на повышение куда угодно, лишь бы подальше…
– Что будем делать? – спросил Колюня.
Полковник Обрыдлов вздохнул и плеснул ему в стакан еще водочки.
– Вернемся к старым методам работы, – вздохнул он. – С кодексом лучше на время завязать.
– По-твоему, пытки лучше? – удивился Чупрун.
– К истязаниям все давно уже привыкли. Это мера нежелательная, но в работе необходимая. Бороться с пытками – все равно, что идти против Системы. Наржавеющая Маня это прекрасно понимает и не рыпается, а от нового трактования кодекса она почему-то звереет, как феминистка при виде чадры. Не пойму я этих женщин. По мне уж лучше так, чем пытать.
– А может ей нравится, когда пытают? – предположил Колюня. – Она же мужиков ненавидит. А бандиты – преимущественно мужики.
– Точно, – кивнул головой Обрыдлов. – Мужиков она действительно на дух не переносит, хоть я и не понимаю за что. На днях бедняга Вилочкин при виде Нержавеющей Мани под стол спрятался. В последний раз, когда они случайно встретились в коридоре, Червячук назвала его фатальным последствием первородного греха, вечным жидом в милицейских погонах и грязным распоясавшимся торгашом.
– Как? – изумился Чупрун.
– Грязным распоясавшимся торгашом, – повторил Иван Евсеевич.
– Да нет, я про то, что было вначале. Какое там еще последствие?
– Фатальное последствие первородного греха, – вздохнул полковник. – После этого майор три дня пил не просыхая.
– Плохо, – покачал головой Колюня. – Майор Вилочкин – это прочная материальная основа благосостояния ГУВД. За счет него все органы кормятся. С Вилочкина пылинки сдувать надо, а не оскорблять его непонятными словами.
– Вот и я о том же, – согласился Иван Евсеевич. – Предлагаю выпить за Вилочкина.
– Хорошая мысль, – согласился Чупрун.
С тех пор, как родоначальник народничества и утопический социалист Чернышевский впервые начертал на бумаге впоследствии набивший оскомину миллионам советских школьников вопрос: «Что делать?», люди задавали множество еще более идиотских и бессмысленных вопросов, на которые давали столь же дурацкие и бессмысленные ответы, но лишь немногие из этих вопросов намертво впечатывались в память неблагодарных поколений подобно сакраментальному «Что делать?» Чернышевского.
Однажды, несколько лет назад, в исторический промежуток времени, когда денежная единица под названием «копейка» временно прекратила свое существование, а майор Вилочкин был юным и энергичным лейтенантом Вилочкиным, молодой опер с Петровки достал из кармана потертый кошелек, открыл его и, заглянув в него с робкой надеждой, обнаружил там сиротливо забившийся в угол металлический рубль. Опер достал рубль из кошелька, повертел его в пальцах, зачем-то понюхал, а затем, размахнувшись, в сердцах швырнул монету в окно убойного отдела УВД.
Именно после этого Вавила Варфоломеевич Вилочкин и задал свой исторический вопрос.
– Чем мы хуже бандитов? – поинтересовался молодой опер.
– Ничем, – ответил Вилочкину заглянувший в гости к ментам тогда еще лейтенант ГАИ Паша Зюзин. – Мы лучше бандитов. Гораздо лучше.
– А почему нам тогда не дают денег на бензин для отделовского «газика»? – Опер с редким сирийским именем грустно посмотрел в недра пустого кошелька.
– Ну, ты даешь! – усмехнулся Николай Чупрун. – Ты еще спроси, почему у нас такая зарплата, и почему нам эту зарплату по несколько месяцев не выплачивают.
– Толковые сыщики расползаются, как тараканы, по частным предприятиям и службам безопасности, – задумчиво продолжал Вавила Вилочкин. – Менты, способные без единой орфографической ошибки написать в протоколе задержания фразу «…и долго бился головой о сапоги участкового», подаются в писатели и врут на всю страну о том, как наши бравые органы на корню изничтожают преступность. А как, ее, на хрен, изничтожать, если нет денег на бензин?
Лейтенант Зюзин довольно хмыкнул.
– Вот у нас таких проблем не возникает.
– Еще бы! – завистливо прокомментировал Иван Евсеевич Обрыдлов. – Недаром вас называют «ГАИ с большой дороги».
– Единственный выход – это устранить социальную несправедливость, – изрек Вавила Варфоломеевич.
– Как, интересно? – безнадежно пожал плечами Обрыдлов.
– Надо подумать, – многозначительно произнес лейтенант Вилочкин.
Вавила Вилочкин был далеко не первым работником органов, которого посетила здравая мысль об устранении социальной несправедливости. От прочих ментов, занимающихся мелким вымогательством и поборами с торговцев и предпринимателей, лейтенант отличался обилием плодотворных идей, широтой размаха и, главное, искренним радением о благе общего дела.
Районные отделы УВД с головой окунулись в коммерческую деятельность намного раньше несколько отсталой в этом смысле Петровки, 38, приобретая контроль над продовольственными рынками и успешно деля рынки сбыта с бандитами. В результате этого раздела из государственных палаток на рынках и около метро остались лишь киоски, торгующие билетами «Спортлото». Остальные палатки, примерно пятьдесят на пятьдесят, торговали либо под ментами, либо под бандитами, а то и под теми, и под другими, как Рузаевский магазинчик № 666.
Конфискуя у торговцев недокументированный или несертифицированный товар, менты тут же толкали его через своих торговцев и свои палатки, а то и не гнушались сами торгануть с машины конфискованным мясом, яйцами или шампиньонами.
Более «честная» Петровка, 38, продержалась дольше всех. Поглощенные ловлей преступников менты из ГУВД долго и упрямо не занимались коммерцией. И если бы не инициатива лейтенанта Вилочкина, кто знает, что сталось бы с Главным Управлением. Разбежались бы с голодухи все сотрудники – и кто бы тогда стал преступников ловить?
Деньги, заработанные под чутким руководством лейтенанта, в основном шли на общественные нужды и способствовали успешной работе Управления. Посредственный опер неожиданно оказался блестящим коммерсантом. Словно по мановению волшебной палочки, появились и деньги на бензин, и на прием проверяющих товарищей из МВД и прокуратуры, и на помощь семьям погибших при исполнении служебных обязанностей милиционеров и так далее, и тому подобное.
Вокруг здания Петровки, 38, а потом и по окрестным с Петровкой улицам начали пачками открываться принадлежащие милицейскому начальству торговые палатки, киоски и рестораны. Оформлено все было со знанием дела – так что не подкопаешься, и никакую коммерческую деятельность в вину работникам органов не поставишь. Дружественные ментам и щедро откусывающие от коммерческого ментовского пирога налоговая служба и ОБХСС молчали в тряпочку, внося, таким образом, свой ощутимый вклад в борьбу с преступностью.