Хромой кузнец (сборник)
Богиня Лада стала Женской Любовью. По ней прозвались мудрые жёны, умеющие сладить семью, завести в доме лад. Великой Богине была по душе верная супружеская любовь, и мужья с жёнами величали друг друга почти её именем:
– Лада! Ладо моё!..
Помолвку тогда называли – ладами, свадебный сговор – ладинами, девичье гадание о женихе – ладуваньем. И, говорят, Люди слыхом не слыхивали, чтобы кто-то брал в жёны немилую либо насильничал, тащил девку замуж за постылого, за нелюбого, за неровню…
Великая Лада – Дедис-Лада, Дид-Лада, как звал её один народ, возникший из кремня, – нипочём не простила бы подобного святотатства…
Она объезжала засеянные поля в зелёной одежде, благословляя будущий урожай, и шёрстка её коня отливала спелым золотом, как налитой колос. А мужчины и женщины, держась за руки, шли вслед за нею в поля, где можно обняться вдали от чужих глаз. Люди ведали: их любовь даёт добрую силу хлебному полю. А поле отдаривало Людей голубыми цветами и обещало вернуть посеянное сторицей. Говорят, будто жито росло тогда стоколосым – по сотне тугих, тяжёлых колосьев на каждом стебле!
Ладу ещё называли Рожаницей, в честь родящего поля и молодых матерей, которых она незримо обвивала своим поясом, помогая разрешиться от бремени. Собственных сыновей у Лады было двенадцать – по числу месяцев года, по числу великих созвездий, что предрекают судьбу-нарок всему сущему на Земле. Недаром спрашивают доныне:
– Под какой звездой был зачат? А под какой родился?
Звёзды, братья-Месяцы и сама Рожаница Лада дают каждому человеку Долю – или Встречу, как её ещё называют, – маленькое Божество, которое следует за хозяином до могилы, трудится и хлопочет, помогает ему. Доли у всех разные, смотря по тому, какая звезда верховодила на небосклоне. И до сих пор случается – один человек всю жизнь палец о палец не стукнет, гуляет себе, на бел свет зевает, и всё равно: что Людям тын да помеха, ему смех да потеха, вечно у него по два сома в одной верше, по два гриба в ложке. А иной до рассвета уже в трудах и поту, на вешней пахоте шапка с головы свалится – не оторвётся поднять, а всё – корка на корке, ни пышки, ни мякиша. Это оттого, что у одного Доля умница да работница, у другого – лежебока-лентяйка. В сердцах ругнётся бессчастный:
– Знать, сиротской ночью я появился на свет!
Что тут добавить? Нельзя наново родиться, переменить ту льняную нить, пряденую нитку Судьбы, которой повили когда-то пуповину младенца, накрепко привязав его к Доле…
Много тех, кто, отчаявшись, живёт как придётся и больше не пробует что-нибудь изменить. Но ещё больше иных, не скоро сдающихся, кто однажды поймал свою нерадивую Долю за шиворот и запер в погреб, чтобы не мешала. А то, оттрепав за уши, вразумил косорукую тонко прясть и мелко молоть, заставил лежебоку вскакивать до свету и не жалеть плеч!
…А ещё у великой Лады, у Матери Лады, была юная дочь. Звали её просто Доченька – Леля, Лелюшка, Полелюшка. Недаром любимое детище до сих пор не просто растят – лелеют, колыбель зовут люлькой, а само дитя нет-нет да покличут нежно лялечкой. И ласка, и оберег именем прекрасной Богини.
Подросла Леля и стала гулять по лугам, по густым тенистым лесам, и шелковая мурава сама льнула ей под ноги, чтобы распрямиться ещё зеленее и гуще. А минуло время – начала Леля вместе с матерью обходить и объезжать поля, тянуть за зелёные ушки едва проклюнувшиеся всходы, и Люди увидели, что никогда прежде не было на Земле таких урожаев. Стали они славить Лелю наравне с матерью и чтить как Рожаницу, называть Весной-кормилицей. У Лады стали просить разрешения закликать-зазывать в гости Весну, а когда Мать позволяла – готовили Дочери дерновую скамью, проросшую травами, ставили подношения: хлеб, сыр, молоко. Это был девичий праздник, мужчин, любопытных парней близко не подпускали. Жгли в честь Матери с Дочерью огромный костёр, окружённый двенадцатью другими, поменьше, в честь Месяцев, и с пеплом того костра смешивали семена, умывали им лица, давали больным. И никто, говорили, не помнил, чтобы не помогло.
А охотники баяли вот что:
– Зверь, позволивший забрать у себя пушистую шкуру и горячую плоть, тотчас уходит на небо, в светлый ирий, и там рассказывает старшему в своём роду, по чести ли с ним поступили. Не оскорбили ли напрасным мучением, повинились ли перед вылетевшей душой, хорошо ли благодарили. И если всё совершилось по Правде земной – Мать с Дочерью скоро шьют зверю новую шубу, мастерят птице пёстрый наряд, облекают рыбу радужной чешуёй. Позволяют опять родиться в глубокой норе, в тёплом гнезде, на речном дне, под широким солнечным Небом…
Вот почему и самих Рожаниц рисуют порой в виде двух красавиц лосих.
Ярила
Однажды Люди встретили в только что засеянном поле босоногого, очень красивого юношу-Бога верхом на белом коне, украшенном колокольцами, в белом плаще и венке из трав и цветов. В левой руке он держал пучок спелых колосьев, конь же под ним так и играл, а порой поднимал голову и ржал громко, призывно, высматривая молодых кобылиц.
– Ишь ты! – удивились Люди коню и ещё пуще юному седоку. – Куда ступит ногою, там жито копною, куда взглянет, там колос зацветает!
Действительно, именно так всё и было. Потом Люди присмотрелись:
– Э, а что это у тебя в правой руке? Никак череп?.. Вот страх-то!.. Да кто ты таков?..
Юный Бог назвался Ярилой – неудержимой силой взошедших семян и нежных побегов, способных взломать тяжёлые камни, ярой силой живой плоти, вдохновением сбывшейся любви. Это его имя трубят олени в лесу, угрожая соперникам и зовя к себе оленух, это его громко славят лебеди, мчась к родному гнездовью. Яровой, ярый, яркий и яростный – это тоже о нём, возникшем из солнечного жара и земного тепла.
– А для чего ж тебе череп? – спросили любопытные Люди.
– Сами поймёте, – улыбнулся юноша и поскакал себе прочь, а Людям помстилось, будто за время короткого разговора его мальчишеский, ломавшийся голос окреп по-мужски.
Другой раз его встретили несколькими днями попозже. И вновь удивились: ехал на коне уже не безбородый юнец – взрослый парень, сажень в плечах, золотые кудри что хмель. Девчонки тогда оглянулись тайком на ребят, и те вдруг показались им похожими на Ярилу. Такие же статные, такие же ярые на работу, на пляску и на поцелуи. Женихи!
Спустя время Ярила приехал зрелым мужчиной, уже чуть-чуть никнущим, уже с сединою в полбороды… и наконец – дряхлым старинушкой с погасшими глазами и сердцем, с трясущимися руками, не сохранившими даже памяти о былой силе. И конь под ним еле ноги переставлял.
– Похороните меня в Земле, – прошептал старец-Ярила и повалился на руки Людям, рассыпаясь в прах на лету.
Люди выполнили его просьбу. Погребли во влажной земле, напекли румяных блинов, собрались помянуть. Но отчего-то никому не хотелось плакать и горевать на этих похоронах; старики и те знай по-молодому шутили, расправляли согбенные плечи, а молодёжь и вовсе играла, точно на свадьбе. Плясали, подначивали друг дружку, соперничали, кое-где вставали грудь в грудь. И вдруг не то из огня костров, не то из самой Земли послышался знакомый юношеский голос:
– Чему удивляетесь, Люди? Вы хороните в землю зерно, но разве оно умирает? Оно прорастает высоким стеблем и даёт новые семена. Нет смерти, пока рождаются дети, пока не прерывается род! Я снова приду по весне ярить всё живое на свете. Да не погаснет ярое пламя, да не переведётся Жизнь на Земле!
…Всякий год с той поры встречают и провожают Ярилу, и никто не думает плакать, развеивая его тело по полю. Заплакали бы, если бы однажды не довелось его хоронить. И вот ещё что заповедал Людям Ярила. Велел, чтобы в память о нём сеяли жито-хлеб одни только мужчины, не подпуская женщин и близко. Чтобы нагими вступали на тёплую, ждущую пашню, чтобы выносили семя-зерно в особых мешках, скроенных из старых портов. Тогда совершится меж ними и полем священный, таинственный брак, совсем такой, как между Землёю и Небом в самом начале времён. И молнии Перуна скрепили этот завет.