Соловей (ЛП)

Именно тогда я прозрел. Вот этот мальчик, проживший ужасную жизнь с отцом-психопатом, все же нашел в себе силы пережить это. Он заботился о совершенно незнакомых людях, несмотря на риск для себя. Мне было так стыдно.
Каждый день его отец каким-то образом мучил нас. Каждую ночь Фернандо приходил и заботился о нас. Выказывание доброты после такой боли было неописуемым. Он говорил о том, что хочет играть в бейсбол и узнать, что случилось с его матерью, которая исчезла после его рождения. Я пообещал помочь ему найти ее, и он развязывал меня каждую ночь, чтобы мы могли поиграть в мяч камнем, который он прятал под одним из туалетных ведер. Он спрашивал меня о моей жизни и мечтах, и я лгал ему, потому что не хотел, чтобы он перестал приходить. Только благодаря ему я не сошел с ума.
Дарси зажала его руки между своими.
— Ты любил его. — Он кивнул.
— Наверное, да.
— Что-то случилось с Фернандо, и ты винишь себя. Это он освободил тебя? Ты сбежал благодаря ему? — Ее голос контролируемый, профессиональный, но не лишенный сострадания. Это придало ему сил продолжать.
— Нет, он слишком боялся своего отца, и не зря. Большой босс, который организовал все это, чтобы вытащить из тюрьмы своего главного химика, повысил ставки в своей игре с британским правительством и пообещал убивать по одному заложнику каждый день, пока его брат не будет освобожден. Мои товарищи по плену сдружились, или, по крайней мере, разделенная с ними подобная травма давала о себе знать. Наблюдение за тем, как одну из них всячески насилуют, а затем она умирает от рук садиста, сломило меня.
Когда Фернандо пришел той ночью и развязал меня для урока бейсбола, я украл у него нож и освободил остальных. Я умолял его пойти с нами, но он, как и дочь твоего деда, побежал обратно к тому, что знал — к своему отцу. Я знал, что этот ублюдок вернется и что он с нами сделает. У меня была сломана рука, меня лихорадило от инфекции, попавшей во все порезы на теле. Но я взял шесть человек из той палатки и пробирался вместе с ними через трех стражников, убегая в джунгли.
Ощущение, как листья шлепают и режут его лицо, и звуки тревоги, поднявшейся в лагере за его спиной, захлестнули Мику. Его легкие судорожно сжались, и только ее руки, внезапно оказавшиеся на его лице, удерживали над всем этим.
— Остановись, Мика, пожалуйста, прекрати. Это не твоя вина, что Фернандо сбежал.
— Я должен был стараться изо всех сил. — Он вскочил на ноги, размахивая кулаком в воздухе перед собой. — Я должен был заставить его прийти, вырубить его, или что-то еще. Он умер из-за меня!
Она задохнулась, прервав его.
— Уверена, это неправда.
Он стоял спиной к ней, боясь ее выражения.
— Мы бежали всего пару минут, прежде чем я услышал его крик: «Пожалуйста, отец, остановись!» Я учил его английскому, и он быстро научился. Думаю, виновника в нашем побеге выдало именно это, и этот садист выместил всю свою ярость на собственном сыне. Между криками Фернандо кричал мне, чтобы я бежал. Он все еще думал обо мне. — Все тело Мика задрожало, и он судорожно вздохнул. — Я стоял там с шестью людьми, которые умоляли меня спасти и их. Все они были слабы, обезвожены и психически сломлены. Я знал, они не выживут, если я их не заберу.
— Отец Фернандо никогда бы не позволил им убить собственного сына. Почему ты думаешь, что он мертв?
Выстрел эхом отозвался в его ушах, отдаваясь в пальцах ног.
— Потому что его крики прекратились при звуке выстрела. Мы были далеко, и я уже почти не слышал мальчика, но в моей голове стоял гул. Его молчание было громче выстрела. Мне следовало вернуться. Он просто пытался быть хорошим мальчиком, а я использовал его и оставил в руках садиста.
— Ты бы умер.
— По крайней мере, в моей жизни был бы смысл!
— Посмотри на меня. — Теперь в ее тоне звучала требовательность. — Он покачал головой, борясь с желанием сжаться от боли в груди.
— Я отвезу тебя на материк, когда ты будешь готова.
— Теперь понимаю, почему ты привел меня сюда, почему отвел к пруду и почему теперь не смотришь на меня. Ты сказал, что умеешь читать людей, и, думаю, ты сразу понял, что я все эмоции и мнение у меня написано на лице. Ты хотел, чтобы я была твоим судьей, присяжным и палачом, потому что я не могу тебе лгать. И не буду. Так что повернись и посмотри на меня.
 
Это была правда. Суд, в котором он нуждался, был рядом с ним. Все, что ему нужно было сделать, — это повернуться лицом к ней, как мужчина, которым он хотел быть. Ради Дарси, ради себя, ради всех тех, кого он защищал во имя Фернандо.
Открыв глаза, Мика повернулся. Она стояла, раскинув руки в стороны. Дождь намочил ее волосы и платье, и он не мог понять, от чего ее щеки влажные: от дождя или от слез. Но в глазах не было ужаса. Ни обвинения. Не презрения.
Почему?
— Я вижу человека, который обрел утраченную надежду в образе маленького мальчика посреди ада, — начала она. — Вижу человека, который на короткое время подарил этому мальчику то бескорыстное внимание, которое он сам получал в детстве. Это вернуло ему ту жизнь, которую хотела для него мать. И наконец, я вижу воина, родившийся в тот день, когда увидел, как умирает его друг. Он тот, кто знал, что Фернандо не спасти, тот, кто украл у мальчика нож и отбивался от стражников со сломанной рукой и бушующей лихорадкой. Он также знал, что если бы он вернулся за Фернандо, то его и всех, кто с ним был, пытали бы и в конце концов убили.
Он не мог поверить в услышанное и не мог пошевелиться, когда она подошла к нему, обхватила лицо Мика и поцеловала его шрамы.
— И теперь у тебя чувство вины, — продолжала она, — и нет таких слов, чтобы его унять.
Несмотря на то, что Мика наседал на нее, она не сдавалась. Это было бессмысленно: боль, которую она несла в своем теле и голосе за него, и то, что почти казалось чувством облегчения.
— Не надо, — прорычал он. — Как ты еще можешь хотеть прикасаться ко мне? Я использовал ребенка и оставил его на произвол судьбы.
— Нет, ты любил его, как должен был любить его отец, и теперь защищаешь других детей от его имени. Ты не мог спасти его, и это самое трудное для тебя, полагаю. Тебе нужно простить себя и отпустить его. — Она поцеловала его в подбородок и осторожно положила ладони ему на грудь, словно боясь, что он рассыплется без ее прикосновения. Возможно, так оно и было. — Если он действительно перешел в мир иной, — продолжала она, — то он бы гордился тобой, как и твоя мать. И я тоже.
Она остановила его протест поцелуем, который раскрыл его легкие и кости. Никогда еще он не был так растерян и потрясен одновременно, но арт этом испытывал облегчение. Неужели она не поняла, что он сказал? Нет, она была проницательна и по-прежнему прикасалась к нему, как вчера вечером и сегодня утром, словно он был достоин той жизни, которую украл для себя.
Последние остатки его сопротивления рассыпались под ее прикосновениями, а хриплые стоны Дарси вытеснили камень из его мышц. Она вошла в сердце Мика и зажгла его. Ни одна тень не могла устоять перед его яркой звездой. Как он мог смириться с тем, что отпустит ее в субботу? Нет, он не хотел думать об их неизбежном расставании, только не сейчас.
Ее дыхание прервалось, когда она отпрянула назад, глаза заблестели.
— Боже, прости. Ты только что рассказал о самой глубокой ране, а я… все, о чем могу думать, — это история о твоих родителях и тот удивительный день, который ты подарил. И о поцелуе в ту первую ночь. Как я могу быть такой бесчувственной? Что со мной не так?
Невероятная неподвижность овладела им.
— То, что это делает тебя, Лучерито, — именно то, что мне нужно сегодня.
Быстро взмахнув руками, он заключил ее в объятия. Ее визг оборвался, когда он снова приник к ее дерзкому ротику. В этот раз ей потребовалось некоторое время, чтобы открыться ему, но, наконец, ее дыхание перехватило, а мышцы расслабились.
  
Глава 23
 
Дождь усилился, пока Дарси пыталась освободиться от эмоционального шока, накопившегося за последние десять минут.