Костяной

–Я же вернул тебе добычу,– сказал я, припоминая ругательство Ставры.– Модуль ты.
Полые, игольно тонкие стальные клыки выскользнули из пасти, и я подумал, что Белый все же нежить, пусть и неразумная. Стало страшно.
Он опустил морду, и клыки вошли мне в ключицу. На мгновение. Потом отдернулись, и зверь отступил. Обследовал мою руку, коротко укусил через повязку.
По телу прошла волна жара, в голове прояснилось. Я понял, что слышу лай собак и голоса. Человеческие, много.
Неживой отошел, словно осматривая меня. Пять раз вспыхнул один из маленьких глаз, пять раз бледный красный луч коснулся меня, не задев ни одной из летящих снежинок.
Девочка, подумал я, Пел-Ройг… Она замерзала, раненая, когда я отнял ее у Белого и унес. Может, он хотел лишь помочь ей? Может, каждую зиму он преследовал меня, стараясь лишь закончить свое дело? Тот свой оборванный взгляд? Хотел ли он лишь запомнить меня?
Ответа не было. Боль тоже исчезала.
–Ну что,– сказал я,– теперь ты от меня отстанешь?
Он постоял еще две секунды и, отвернувшись, ушел, погасив огни.
Я слышал голоса, видел отблески факелов. Снег все сыпал, и я понял, что пришла настоящая зима. Исчез наконец колючий магический холод Ставры, исчез запах смазочного масла, преследовавший меня эти часы. Метель, свежая, чистая, обняла меня и укрыла.
Какое-то существо опустилось рядом на корягу, вмерзшую в болото. Я скосил еще видящий глаз и увидел, что это грач.
Он распушил перья и хрипло крикнул. Потом еще раз, громко, будто звал кого-то.
Синие сумерки и оранжевые точки факелов расплылись в круги, смазались. Мне было тепло. Голоса раздавались все ближе, и я просто закрыл глаза, соскальзывая в теплую, безмятежную темноту и не думая больше, найду ли я выход оттуда.
И улыбнулся.