Пять лучших романов (сборник)
Сам же я тем временем не отставал от Ларри.
– Какой он был из себя, ваш йог?
– Вы имеете в виду внешность? Ну, роста среднего, не тощий и не толстый, кожа светло-коричневая, бритый, волосы короткие, седые. Ходил в одних трусах, но выглядел франтом, не хуже молодых людей с рекламы «Братьев Брукс».
– И что в нем особенно вас привлекло?
Ларри ответил не сразу. С минуту его глубоко посаженные глаза словно пытались проникнуть мне в самую душу.
– Святость.
Его ответ немного смутил меня. В этой комнате с красивой мебелью и прелестными рисунками по стенам неожиданное слово брызнуло, как струйка воды, просочившейся сквозь потолок из переполненной ванны.
– Все мы читали о святых, – продолжал Ларри. – Святой Франциск, святой Хуан де ла Крус, но то было много веков назад. Мне и в голову не приходило, что в наше время можно встретить святого во плоти. Но с той минуты, как я его увидел, я уже не сомневался, что он святой. Это было удивительное переживание.
– И что оно вам дало?
– Душевный покой, – ответил он с полуулыбкой, почти небрежно и тут же рывком встал с места. – Мне пора.
– Подожди уходить! – взмолилась Изабелла. – Ведь еще рано.
– Спокойной ночи, – сказал он, все еще улыбаясь и как бы не заметив ее слов. Потом поцеловал ее в щеку. – На днях увидимся.
– Ты где живешь? Я тебе позвоню.
– Не стоит. Здесь, в Париже, это дело сложное, сама знаешь. К тому же наш телефон все время портится.
В душе я посмеялся тому, как ловко он сумел утаить свой адрес. Почему-то он всегда норовил скрыть, где живет. Я пригласил их всех пообедать в Булонском лесу послезавтра вечером. В такую чудесную весеннюю погоду хорошо будет посидеть на воздухе под деревьями, Грэй может отвезти нас туда в своей машине. Я ушел вместе с Ларри и охотно прогулялся бы с ним, но, как только мы очутились на улице, он пожал мне руку и быстро зашагал прочь. Я подозвал такси.
VМы сговорились встретиться у Мэтюринов и выпить по коктейлю, прежде чем пуститься в путь. Я приехал раньше Ларри. Пригласив их в очень шикарный ресторан, я ожидал увидеть Изабеллу в полном параде: там все женщины будут разодеты в пух и прах, неужели же она даст им себя затмить? Но на ней было простенькое шерстяное платье.
– У Грэя опять мигрень, – сказала она. – Мучается ужасно. Я не могу его оставить. Кухарку я на вечер отпустила – уйдет, как только накормит детей ужином, придется самой что-то для него сготовить и заставить его съесть. Вы с Ларри поезжайте без нас.
– Грэй в постели?
– Нет, он с этими болями никогда не ложится. Нужно бы, конечно, но он не хочет. Он в библиотеке.
То была небольшая, обшитая деревом комната, коричневая с золотом, которую Эллиот целиком вывез из какого-то старинного замка. От любопытных книги были защищены золочеными решетками и заперты на ключ. Это, пожалуй, было и к лучшему: большую часть их составляли эротические, украшенные гравюрами произведения восемнадцатого века. Впрочем, в новых сафьяновых переплетах они выглядели очень мило. Мы вошли. Грэй сидел мешком в большом кожаном кресле, на полу возле него валялись иллюстрированные журналы. Глаза у него были закрыты, лицо, обычно красное, посерело. Он попытался встать, но я остановил его.
– Аспирин вы ему давали? – спросил я Изабеллу.
– Не помогает. У меня есть один американский рецепт, но от него тоже никакого толку.
– Не беспокойся, родная, – сказал Грэй. – До завтра пройдет. – Он попробовал улыбнуться. – Простите, что так подвел, – обратился он ко мне. – Поезжайте-ка вы все обедать.
– И не подумаю, – сказала Изабелла. – Представляешь, как мне будет весело, когда ты тут терпишь все муки ада?
– Бедная девочка, она, кажется, меня любит, – сказал Грэй и опять закрыл глаза.
Вдруг лицо его исказилось. Режущая боль, пронизавшая ему голову, была почти зримой. Дверь тихо отворилась, и вошел Ларри. Изабелла объяснила ему, в чем дело.
– Ой, как нехорошо, – сказал он, бросив на Грэя сострадательный взгляд. – Неужели ничего нельзя сделать?
– Ничего, – сказал Грэй, не открывая глаз. – Я об одном прошу, оставьте меня в покое и поезжайте веселиться.
Я и сам подумал, что это было бы единственным разумным решением, но принять его Изабелле не позволит совесть.
– Можно, я попробую тебе помочь? – спросил Ларри.
– Никто мне не может помочь, – ответил Грэй устало. – Когда-нибудь она меня доконает, иногда думаешь – уж поскорей бы.
– Я неправильно сказал, что хочу тебе помочь: может, мне удастся помочь тебе помочь самому себе.
Грэй медленно открыл глаза.
– А как ты можешь это сделать?
Ларри достал из кармана какую-то серебряную монету и вложил ее Грэю в руку.
– Зажми ее в кулак и держи руку ладонью книзу. Не противься мне. Не напрягайся, только держи монету в кулаке. Еще до того, как я сосчитаю до двадцати, пальцы у тебя разожмутся и монета выпадет.
Грэй повиновался. Ларри сел у письменного стола и начал считать. Изабелла и я стояли не шевелясь. Раз, два, три, четыре… Пока он считал до пятнадцати, рука Грэя оставалась неподвижной, а потом чуть дрогнула, и я не то чтобы увидел, но каким-то образом уловил, что пальцы расслабляются. Вот большой палец отделился от кулака. Теперь было ясно видно, что и другие пальцы пришли в движение. Когда Ларри досчитал до девятнадцати, монета упала на пол и покатилась мне под ноги. Я поднял ее и рассмотрел. Она была тяжелая, неправильной формы, и с одной стороны был выбит рельефный портрет молодого мужчины, в котором я узнал Александра Македонского. Грэй растерянно уставился на свою руку.
– Я не ронял монету, – сказал он. – Она сама упала.
Его правая рука лежала на подлокотнике кожаного кресла.
– Тебе удобно сидеть? – спросил Ларри.
– Если вообще может быть удобно, когда голова раскалывается.
– Ладно, ты расслабься. Ничего не делай. Не думай. Не сопротивляйся. Когда я досчитаю до двадцати, твоя правая рука оторвется от кресла и окажется у тебя над головой. Раз, два, три, четыре…
Он считал медленно, своим чудесным звучным голосом, и, когда досчитал до девяти, кисть Грэя чуть приподнялась, оторвавшись от кожаной поверхности, и, повиснув в каком-нибудь дюйме от нее, на секунду задержалась.
– Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…
Рука дернулась и теперь уже вся, от плеча, пошла вверх. Она уже не касалась кресла. Изабелла, немного испуганная, вцепилась мне в руку. Картина и вправду была захватывающая. Мне не приходилось видеть, как люди ходят во сне, но я представляю себе, что они двигаются так же странно, как двигалась рука Грэя. Воля тут словно не участвовала. Мне подумалось, что сознательным усилием руку и невозможно было бы поднять так медленно и равномерно. Ее словно поднимала какая-то подсознательная сила, независимая от разума. Так – медленно, туда-сюда – ходит поршень в цилиндре.
– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…
Слова падали медленно-медленно, точно капли из неисправного крана. Рука поднималась все выше, выше, и вот она уже у Грэя над головой, а вот, со счетом двадцать, тяжело падает обратно на подлокотник.
– Я не поднимал руку, – сказал Грэй. – Я ничего не мог с ней поделать. Она сама.
Ларри чуть заметно улыбнулся.
– Это не важно. Я просто хотел, чтобы ты в меня поверил. Где эта монета?
Я протянул ее.
– Держи. – Грэй взял ее в руку. Ларри глянул на свои часы. – Сейчас тринадцать минут девятого. Через шестьдесят секунд веки у тебя так отяжелеют, что ты закроешь глаза. И уснешь. Ты проспишь шесть минут. В восемь двадцать ты проснешься здоровый.
Мы с Изабеллой молчали, не спуская глаз с Ларри. Он больше ничего не сказал. Он устремил пристальный взгляд на Грэя, но смотрел словно не на него, а сквозь него, куда-то дальше. В охватившем нас молчании было что-то таинственное, так молчат цветы в саду, когда сгущаются сумерки. Вдруг пальцы Изабеллы крепче впились в мою руку. Я взглянул на Грэя. Глаза у него были закрыты, дыхание легкое и ровное: он спал. Так мы простояли, казалось, целую вечность. Мне очень хотелось курить, но я не решался чиркнуть спичкой. Ларри застыл в неподвижности. Глаза его смотрели в какую-то неведомую даль. Не будь они открыты, можно б было подумать, что он в трансе. И вдруг он весь обмяк, глаза приняли свое обычное выражение, и он посмотрел на часы. В то же мгновение Грэй открыл глаза.