Шестая колонна. Там, за гранью. Утраченное наследие

– А должны бы, – довольно едким тоном перебил Мордан. – Я представил полную расшифровку два дня назад.
– Прошу прощения, брат. Последние сорок восемь часов мне почти непрерывно пришлось вести слушания. Вы же знаете, история с Миссисипской долиной – довольно срочное дело…
– Виноват, – в свою очередь склонил голову Мордан. – Непосвященному простительно забыть о занятости планировщика.
– Пустяки. Не будем впадать в излишнюю вежливость. Я просмотрел резюме и первые шестьдесят страниц, пока мы тут собирались. Вкупе с моими общими знаниями это позволило составить приблизительное представление о сути проблемы. Но скажите, прав ли я, полагая, будто в карте Гамильтона нет ничего такого, чего нет в других? Можете вы предложить иные варианты?
– Да.
– Вы рассчитывали завершить программу на его потомках. В случае использования других источников – сколько понадобится дополнительных поколений?
– Три.
– Так я и думал – и в этом причина моего несогласия с вашими аргументами. Генетическая цель последовательности, разумеется, представляет для расы величайшую важность, но отсрочка на каких-то сто лет вряд ли настолько существенна, чтобы ради этого предпринять развернутое исследование вопроса о жизни после смерти.
– Правильно ли я понимаю, – вмешался спикер дня, – что вы официально подаете голос против предложения брата Мордана?
– Нет, Хьюберт, нет. Вы поспешили – и ошиблись. Я поддерживаю его предложение, невзирая на тот факт, что считаю его аргументацию хотя и справедливой, но недостаточно обоснованной. Я расцениваю эту идею как достойную – вне зависимости от причин, на основании которых она выдвинута. Я считаю, что мы должны безоговорочно поддержать брата Мордана.
Член от Антильских островов оторвал глаза от книги, которую читал (все присутствующие знали, что это не свидетельство неуважения к коллегам, – у него были параллельные мыслительные процессы, и никому даже в голову не приходило, что из вежливости он станет терять половину времени).
– Полагаю, – сказал он, – Джордж должен обосновать свою позицию более подробно.
– С удовольствием. Мы, политики, подобны лоцману, который пытается осторожно вести корабль, не имея представления о пункте назначения. Гамильтон нащупал самое слабое место в нашей культуре – ему самому следовало бы быть планировщиком. Хотя в основе каждого принимаемого нами решения и лежит объективная информация, все же оно сформировано прежде всего нашими личными воззрениями. Именно в их свете мы рассматриваем любые факты. У кого из вас есть собственное мнение о жизни после смерти? Прошу поднять руки. Ну же – будьте честными перед собой.
Нерешительно поднялось несколько рук.
– А теперь, – продолжал член Совета от Великих озер, – я прошу поднять руки тех, кто убежден в правильности собственного мнения.
Поднятой осталась лишь рука члена Совета от Патагонии.
– Браво! – воскликнул Ремберт от Озер. – Я должен был догадаться, что вы уверены.
Вынув изо рта сигару, представитель от Патагонии рявкнула:
– Каждый дурак это знает!
И вернулась к своему вышиванию.
Ей уже перевалило за сто, и она была единственной дикорожденной во всем Совете. И вот уже более полувека избиратели неукоснительно подтверждали ее полномочия. Хотя зрение у нее мало-помалу слабело, однако зубы по-прежнему оставались своими, только с каждым годом все больше желтели. Морщинистое лицо цвета красного дерева свидетельствовало больше об индейской, чем о кавказской крови. Многие из членов Совета потихоньку признавались, что побаиваются ее.
– Карвала, – обратился к ней Ремберт, – может быть, вы сэкономите наши усилия, предложив готовый ответ?
– Ответа я вам предложить не могу – да если бы и предложила, вы бы мне не поверили. – Секунду помолчав, она добавила: – Пусть мальчик поступает, как ему нравится. Он все равно так и сделает.
– Вы поддерживаете предложение брата Мордана или возражаете против него?
– Поддерживаю. Хотя не думаю, что вы сумеете подступиться к делу с правильной стороны.
Наступила короткая пауза. Каждый из присутствующих торопливо пытался припомнить, когда – если такое вообще хоть раз было – Карвала оказывалась в конечном счете не права.
– Мне совершенно очевидно, – заговорил Ремберт, – что единственно разумная личная философия, основанная на представлении о том, что, умирая, мы умираем окончательно и никогда не возродимся, – это философия гедонизма. Гедонист может получать от жизни наслаждения самыми тонкими, непрямыми, сублимационными методами – однако наслаждение должно быть его единственной разумной целью, сколь возвышенным ни казалось бы его поведение. С другой стороны, если жизнь представляет собой нечто большее, нежели видимый нам короткий промежуток, – это открывает безграничные возможности для развития негедонистических воззрений. Объект исследования, таким образом, представляется мне заслуживающим внимания.
– Даже если ваша точка зрения справедлива, – заметила женщина, представлявшая Северо-Западный Союз, – в нашей ли компетенции заниматься этим? Наши функции и полномочия ограниченны, конституция запрещает нам вмешиваться в сферу духовной жизни. Что вы думаете по этому поводу, Иоганн?
Член Совета, к которому она обратилась с этим вопросом, был среди них единственным религиозным деятелем, Преподобнейшим посредником для нескольких миллионов своих единоверцев к югу от Рио-Гранде. Его политическая карьера была тем более удивительной, что подавляющее большинство его избирателей не принадлежало к этой конфессии.
– На мой взгляд, конституционные ограничения в данном случае неприменимы, Джеральдина, – отозвался он. – То, что предлагает брат Мордан, является чисто научным исследованием. Результаты его могут приобрести значение для духовной жизни только тогда, когда работа приведет к положительным результатам. Однако объективное изучение проблемы в любом случае не является нарушением свободы вероисповедания.
– Иоганн прав, – заметил Ремберт. – Предметов, неуместных для научного исследования, не бывает. Мы слишком долго считали обращение к этой области монопольным правом вам подобных, Иоганн. Самый серьезный в мире вопрос был оставлен на усмотрение догадок или веры. Пришло время ученым либо заняться им, либо признать, что наука – не больше чем пересчитывание камешков.
– Действуйте, – поощрил его Иоганн. – Мне интересно, чего вы добьетесь в лабораториях.
Хоскинс Джеральдина посмотрела на него:
– Интересно, Иоганн, в каком положении вы окажетесь, если исследования выявят факты, противоречащие положениям вашей веры?
– Это вопрос, – невозмутимо отозвался тот, – который я должен буду разрешить наедине с собой. Нашего совещания он не касается.
– Полагаю, – заметил спикер дня, – можно перейти к предварительному голосованию. Мы знаем, что некоторые поддерживают предложение брата Мордана. Высказывается ли кто-нибудь против?