Шестая колонна. Там, за гранью. Утраченное наследие

В одном из пристанищ, где собирались бродяги, Томасу удалось найти человека, который помог ему проникнуть в город.
Этот человек, по прозвищу Петух – фамилия неизвестна, – строго говоря, не принадлежал к числу бродяг, он только скрывался среди них, оплачивая приют мастерством своих рук. Старый анархист, он претворял в жизнь собственные убеждения, изготовляя очень похожие банкноты Федеральной резервной системы, не имея на то разрешения Министерства финансов. Кое-кто утверждал, что он получил свое прозвище от имени – Питер, другие были убеждены, что дело в пристрастии, которое он питал к бумажным пятеркам: «Делать мельче – не стоит того, а крупнее – опасно».
По просьбе бродяг он сделал для Томаса регистрационную карточку.
– Самое главное тут, сынок, – это номер, – говорил он Томасу, наблюдавшему, как он работает. – Большинство азиатов, с кем тебе придется иметь дело, читать по-английски не умеют, так что мы можем написать что угодно. Даже «У Мэри был барашек» – и то сойдет. То же самое и с фотографией: для них все белые на одно лицо.
Он достал из своего чемоданчика пачку фотографий и начал их перебирать, близоруко щурясь сквозь толстые очки.
– Вот, выбери сам, какая больше на тебя похожа, ее мы и приклеим. А теперь номер…
Обычно руки у него тряслись, как у паралитика, но, когда он брался за дело, движения его становились точными и уверенными. Цифры, которые он выводил тушью на карточке, не отличались от печатных. Это было тем более удивительно, что работал он в самых первобытных условиях, без всяких точных инструментов и приспособлений. Томас понял, почему шедевры старика доставляли столько хлопот банковским кассирам.
– Готово! – объявил он наконец. – Я написал тебе такой номер серии, как будто ты зарегистрировался сразу после вторжения, а личный номер дает тебе право разъезжать по всей стране. Там еще написано, что ты негоден для тяжелой работы и тебе разрешено заниматься мелочной торговлей или побираться. Для них это одно и то же.
– Большое спасибо, – сказал Томас. – А теперь… Мм… Сколько я вам за это должен?
Петух посмотрел на него так, как будто он сказал что-то неприличное:
– Нечего об этом говорить, сынок! Деньги – зло, из-за них люди становятся рабами.
– Прошу прощения, сэр, – от всей души извинился Томас. – Тем не менее я бы хотел как-нибудь вас отблагодарить.
– Вот это другое дело. Помогай своим братьям, когда сможешь, и тебе помогут в случае нужды.
Философия старого анархиста показалась Томасу путаной, бестолковой и непрактичной, но он подолгу с ним беседовал: старик знал о паназиатах больше, чем все, с кем приходилось ему встречаться до сих пор. По-видимому, Петух ничуть их не боялся и был уверен, что всегда перехитрит кого угодно. Вторжение произвело на него, казалось, меньшее впечатление, чем на остальных. В сущности, оно не произвело на него вообще никакого впечатления – непохоже было, чтобы он испытывал горечь или ненависть к поработителям. Сначала Томасу не верилось, что этот добрый человек может проявлять такое равнодушие, но понемногу он понял, что старый анархист считал незаконными любые власти, что для него все люди действительно братья, а различия между ними – всего лишь количественные. В глазах Петуха паназиатов не за что было ненавидеть: они просто заблуждались больше других и заслуживали всего лишь жалости.
Такого олимпийского безразличия Томас не разделял. Для него паназиаты были людьми, которые угнетают и истребляют его когда-то свободный народ. «Хороший паназиат – мертвый паназиат, – говорил он себе, – и так будет до тех пор, пока последний из них не окажется по ту сторону Тихого океана. А если в Азии их слишком много, пусть позаботятся о сокращении рождаемости». И все-таки спокойное беспристрастие Петуха во многом помогло Томасу разобраться в положении.
– Ты ошибаешься, если думаешь, что паназиаты плохие, – говорил Петух. – Они не плохие, они просто другие. Все их высокомерие – от комплекса расовой неполноценности. Это такая коллективная паранойя, из-за которой они постоянно убеждают самих себя, что желтый ничуть не хуже белого, а куда лучше, и стараются доказать это нам. Запомни, сынок, больше всего на свете они хотят, чтобы к ним проявляли уважение.
– Но откуда у них этот комплекс неполноценности? Мы же не имели с ними дела на протяжении двух поколений – со времени Закона о необщении.
– Неужели, по-твоему, это достаточный срок, чтобы все изгладилось из расовой памяти? Ведь корни-то уходят в девятнадцатый век. Помнишь, как двум японским чиновникам пришлось совершить почетное самоубийство, чтобы стереть с себя позор, когда коммодор Перри заставил японцев открыть страну для иностранцев? Сейчас за эти две смерти мы расплачиваемся жизнями тысяч американских чиновников.
– Но паназиаты – это же не японцы.
– Да, но и не китайцы тоже. Это смешанная раса, сильная, гордая и плодовитая. Американцы считают, что у них сочетаются недостатки обеих рас и нет их достоинств. А по-моему, они просто люди, которые поверили в древнее заблуждение, что государство – это такое сверхсущество. «Ich habe einen Kameraden» [3]. Как только ты поймешь, что… – И тут он пустился в бесконечные рассуждения, представлявшие собой причудливую смесь взглядов Руссо, Рокера, Торо и многих других подобных им авторов и показавшиеся Томасу любопытными, но неубедительными.
Тем не менее споры с Петухом помогли Томасу лучше понять, что представляет собой противник, о котором американский народ из-за Закона о необщении почти ничего не знал. Томас лишь с трудом припоминал самые главные исторические вехи.
В то время, когда был принят Закон о необщении, он всего-навсего юридически закрепил фактическое положение дел. Советизация Азии уже давно куда успешнее, чем любое решение конгресса США, положила конец присутствию в Азии иностранцев, и американцев – в первую очередь. Томас никак не мог понять, какие туманные соображения заставили тогда членов конгресса счесть, будто принятие закона, всего лишь подтверждающего то, что уже сделали комиссары, способно поднять авторитет и достоинство Соединенных Штатов, – это была какая-то страусиная политика. Должно быть, они решили, что закрыть глаза на существование Красной Азии будет дешевле, чем вести с ней войну.
Более полувека такая политика, казалось, оправдывала себя: войны не было. Сторонники этой меры доказывали, что даже Советской России не так просто будет проглотить Китай и что, пока она будет его переваривать, Соединенным Штатам война не грозит. В этом они были правы – но в результате принятия Закона о необщении мы повернулись к ним спиной и не заметили, как Китай переварил Россию… Америка оказалась лицом к лицу с системой, еще более чуждой западному образу мыслей, чем даже советская, на смену которой она пришла.

Пользуясь поддельной регистрационной карточкой и советами Петуха насчет того, как должен вести себя раб, Томас наконец осмелился проникнуть в один городок поменьше. Там искусство Петуха почти сразу же подверглось испытанию.