Звездный человек(изд.1963)
— Что вы, что вы! Все в одну кучу валите!
— А как же иначе? Если все является необходимым, предопределенным, записанным в какую-то книгу судеб, то смирись, гордый человек?! Да? Я вас разочарую: книги судеб нет!
— Вы так разгорячились, Дмитрий Дмитриевич, что я подозреваю наличие веры во что-то у вас самого, и веры фанатичной…
— У меня не вера, у меня уверенность…
— Уверенность?
— Уверенность в том, что природа не знает ни своих сил, ни сил человечества, уверенность в том, что любой вопрос, который волнует человечество, будет решен, и за ним придут сотни новых задач и вопросов и они также будут обязательно решены.
— Простите, Дмитрий Дмитриевич, но в это верит любой пионер. Да, да… Мой сын, во всяком случае.
— А это уже победа, Борис Федорович, и как бы было хорошо нынешним пионерам пронести эту уверенность через всю жизнь! Мы сами строим ежечасно, ежесекундно судьбу человечества, судьбу Вселенной… И когда я столкнулся с Человеком, поверил…
— С человеком?
— Да, я забыл перед вами извиниться… Тот больной, который был у вас, вы, конечно, имели из-за него кучу неприятностей…
— Больной! — В голосе Бориса Федоровича зазвучали непонятные нотки. — Я не хочу об этом говорить. Я врач, медик; мой удел — живое. Будем говорить о живом.
— О живом?
— Ах вот как? Вы еще и прикидываетесь?
— Прикидываюсь?! Объяснитесь! Человек принес нам бессмертие…
— Бессмертие? — Борис Федорович рассмеялся. — Полно, Дмитрий Дмитриевич, не валяйте дурака! Бессмертие! Ваш Человек, конечно, бессмертен. Бессмертен, как камень!
— Камень?!
Борис Федорович пожал плечами и ушел, а Дмитрий Дмитриевич все еще растерянно стоял в коридоре. Какое-то чувство подсказывало ему, что в словах Бориса Федоровича была глубокая, пока скрытая от него правда. Чьи-то шаги раздались в коридоре. К Дмитрию Дмитриевичу подошел человек в белом халате.
— Я рентгенолог, — сказал он. — Здравствуйте, меня прислал Борис Федорович… Вы, кажется, физик? Вот, не угодно ли рентгенограмму. — Григорий Матвеевич вынул из конверта темный прямоугольник пленки.
— Ничего не понимаю, — сказал Дмитрий Дмитриевич. — Разве вы не в курсе дела?
— Я сказал Борису Федоровичу, что Человек…
— Ах, Человек!.. Понимаете ли, Борис Федорович навел у него целый ряд отклонений от нормы… Какая-то игра природы, так нам всем вначале показалось… Стоял вопрос лишь о том, чем вызваны подобные изменения. Какое-либо заболевание, или мы имеем дело с прирожденными аномалиями. Мы попытались сделать снимок. Два раза подносили к трубке, но, едва больной — ваш Человек, как вы его называете, — приближался, начинался разряд, будто в результате сильной ионизации. Мы вначале думали, что осталась поверхностная проводимость на цилиндре трубки. Протерли спиртом — опять та же картина… Кассету я ему подложил под голову, но могу гарантировать, что под лучом она не была ни секунды, потому что трубка не держала и тридцати киловольт. Про кассету я забыл, совсем забыл, но мой лаборант, человек очень внимательный, проявил и ту пленку, что была под его головой. Вот эта пленка, вы ее держите.
Они прошли в рентгеновский кабинет, и Дмитрий Дмитриевич, наложив пленку на ярко освещенное матовое стекло, взял из рук рентгенолога лупу.
— Смотрите, смотрите, вы физик и сразу все поймете. Я, вообще говоря, думал, что вам все известно, а Борис Федорович и сейчас так думает. «Подшутил надо мной Дмитрий Дмитриевич, говорит, а я еще консилиумы устраивал…»
Дмитрий Дмитриевич всмотрелся в поверхность пленки. В трех ее местах были крупные черные звезды с бледными пятнами посередине, а между ними — сеть тонких темных линий с какими-то шарообразными узелками… Через лупу было видно, что от каждого такого узелка отходят всё новые и новые, еще более тонкие нити.
— Фотография в его собственном излучении, — сказал Дмитрий Дмитриевич.
— И излучении, обладающем большой проникающей способностью, что-нибудь вроде гамма-лучей.
— Вот почему он вызывал ионизацию вокруг рентгеновской трубки… Но позвольте! — вскричал Дмитрий Дмитриевич. — Ведь это радиомонтаж!..
— Теперь вам понятна реакция Бориса Федоровича? Он лечит, ищет, волнуется, беспокоит очень занятых людей, а это нечеловек, это НЕ ЧЕЛОВЕК…
— Я не знал… Так это нечеловек!!! — Дмитрий Дмитриевич выбежал из кабинета, побежал через вестибюль. — Все ложь! — повторял он. — Нет бессмертия, и нет Человека! Есть кукла, манекен, робот!!!
АНТИХРИСТ СЕРАФИМА ЯКОВЛЕВИЧА
— Ну и ругался же, Борис Федорович, — говорил Серафим Яковлевич, — ну и ругался же… Одно, говорит, спасение, что ни имени, ни фамилии, ни самой болезни у них не значится… Ну и задаст же он Дмитрию Дмитриевичу…
Чем ближе они подходили к дому, тем больше отставал Коля от Человека и Серафима Яковлевича. Еще с тех пор, когда Человек был в клинике, Коля не виделся с Леной, и сейчас он и хотел и боялся встречи.
— Пришли, — сказал Серафим Яковлевич. — Вот он, мой дом.
Две большие сосны росли у калитки, сам дом был в глубине участка. Серафим Яковлевич перекинул, через забор руку, сдернул щеколду и, не открывая калитки, громко крикнул:
— Лена! Леночка! Как Ласточка, привязана? — Странное имя для собаки, — сказал Коля. — Ласточка…
— Собака… — усмехнулся Серафим Яковлевич. — Это у меня не собака, а универсальная тварь… Лена, как Ласточка? — снова закричал он.
— Ласточка привязана, — донесся голос Лены. — Иди, бойся!
— Гости, гости какие у нас, Леночка! — говорил Серафим Яковлевич, осторожно пробираясь по посыпанной золой дорожке. — Да ты привязала ее, Леночка? На террасе зажегся свет, и Коля с замирающим сердцем поднялся по ступенькам и, протягивая руку, сказал:
— Здравствуй, Лена. Ты меня не забыла?
— Что ты? Как я могла забыть светило науки?!
— Ленка, перестань, — строго сказал Серафим Яковлевич. Он явно осмелел, когда очутился на террасе. — Чаю давай нам, готовь нам чай…
— Сейчас, — ответила Лена и ушла на кухню. Коля увязался за ней. Лена достала стаканы, включила электрический чайник, а Коля все еще не решался заговорить.
— Помой руки и нарежь хлеб, — сказала Лена. Коля покорно пошел к умывальнику.
— Понимаешь, Лена, мне осталась одна «пятерка»… Я, понимаешь, сдаю экзамены в самый интересный институт. Я буду физиком, теперь я совершенно уверен в этом. Остался последний экзамен — физика, а по физике я никогда меньше «пяти» не имел. И все!
— Не брызгайся, вот возьми полотенце… Хлеб в кастрюле…
— Лена! Ты знаешь?… У нас в классе было восемнадцать девочек, а в соседнем еще больше…
— Ровней, ровней режь хлеб. И что же?
— Из них никто, ни одна так не нравилась, как ты… — Ты мне тоже очень нравишься, Коля.
— Лена!
— Что, Коля?
Коля проглотил комок в горле, зажмурился и сказал:
— Лена, я… я тебя люблю…
— Я тоже очень тебя люблю… Вот ключ, открой, пожалуйста, банку.
Коля озадаченно посмотрел на нее:
— Лена?!
— Да, да, я тебя тоже очень люблю…
— Так нам нужно пожениться!
— Ну конечно, а как же иначе…
— Ты смеешься надо мной!
— Совершенно не смеюсь. — Лена вручила Коле поднос и, подперев щеку рукой, грустно сказала: — Я ведь тоже много думала… И кто меня замуж возьмет, кому я нужна? Может, иной раз думаю, найдется какой-нибудь дурачок, а тут, гляди, физик!..
— Лена!!!
— Иди, иди вперед. Смотри-ка, уже покрикивает.
— Ты мне не веришь?
— Ты сам себе не веришь. Разве может такой солидный человек, специалист… Осторожней — поднос! — Лена быстро подхватила поднос и отобрала его у Коли.
— Тогда вот что, пойдем в кино, — предложил Коля.
— Хоть на край света! Но в кино… не знаю… поздно уже…
Они вышли на террасу. По всему было видно, что летом жизнь дома переносилась сюда. Сюда был вынесен обеденный стол, здесь же в углу стояли сложенные раскладушки. Серафима Яковлевича не было.
— Входи, входи, уважаемый, — донесся из сада его голос.