Вдовье счастье (СИ)
Кто еще мог меня убить? Палашка? Возможно. Какой ей смысл?
Тишина спящего дома снова была разрушена пением и ксилофоном. Может, пастырь решил прикончить барыню? Лучший вариант — продать этот дом как можно скорее или сдать, а самой завтра же перебраться в квартиру, нанять адекватную няньку и ждать, кто и что предпримет дальше. Есть шанс, что когда до меня будет добраться сложнее, попыток убить меня больше не произойдет. Что не исключает того, что я буду искать, кто хотел оставить детей сиротами.
Мне надо выяснить, кто я и что могу. Судя по обстановке в доме, я не бедна, век не настолько дикий, у меня есть права, я не бессловесное приложение к мужу. Кстати, есть дети, а где тогда муж?
Напрашивался ответ — в гробу я его видала. Неизвестно, какой это был муж, как относился к жене и детям. Неизвестно, что он оставил мне в наследство… мог и долги, и обязательно нужно узнать, кому и сколько, и как можно скорее их погасить.
Я лежала, прислушивалась к дыханию детей и грустной мелодии ксилофона. Пастырь что-то напевал, на улице иногда скрипела телега и стучала размеренно копытами лошадь, гремели коротко кованые ворота, слышались голоса, и потом все стихало, и оставались дети, ксилофон и песня пастыря. Я сомкнула глаза — на секундочку, и проснулась от захлебывающегося, тихого, безнадежного детского плача.
Говорят сущую правду — мать способна на все. Никуда не исчезли боль в легких, тошнота и головокружение, от жесткого лежака сковало все тело, вот-вот оцепенение сменится жгучей болью от проходящего онемения, но я, ни секунды не медля, поднялась и подошла к близнецам.
Новый день лениво вползал в дом. За окном висела нудная серость, еле-еле дававшая свет, то ли туман, то ли оттепель лизали стекла, но свечи были уже не нужны. На улице ругались извозчики, издевательски ржала над кем-то лошадь, кто-то пробежал, стуча каблучками, и аппетитно звенела крынка молочника.
Девочка спала на спине, раскинув ручки, а ее братик лежал на боку, сложив ладошки, и безутешно, почти беззвучно плакал. Я со знанием дела сунула руку сквозь решетки — постелька сухая, что же тогда?
— Что случилось, солнышко? — прошептала я, присаживаясь на корточки и просовывая руку теперь уже так, чтобы погладить ребенка по голове. Он вздрогнул, будто я собралась его ударить, и из-за этого вздрогнула я. Если я сейчас обнаружу, что детей били… плевать, что у меня на конюшне, наверное, один Ефимка, потрудится, не помрет. Я пинком вколотила гнев обратно, чтобы не напугать малыша. — Скажи, что такое? Тебе приснился плохой сон?
Я продолжала гладить мальчонку уверенно и нежно, перебирала шелковистые волосы, и он постепенно затих и расслабился, а потом я увидела, как пухлые губки дрогнули в подобии улыбки.
— Что такое, счастье мое?
Может быть, он не говорит? Я пыталась восстановить в памяти вчерашний вечер и не могла. Сказал он мне хоть слово или нет?
— Мама…
Не реветь, Вера. Не смей реветь. Не реветь, даже если ты всю жизнь мечтала это услышать.
— Мама, вы всегда будете такой?
Что в этом чертовом доме происходило с детьми?
— Нет, мое сокровище, — я поднялась и мысленно отвесила себе оплеуху: с детьми нужно проще, яснее, понятнее. — Я обещаю, что с каждым днем я буду все лучше. Каждое утро я буду обнимать вас и целовать, гулять и играть с вами, а вечером укладывать спать и рассказывать сказки. А теперь иди-ка сюда…
Озадаченный мальчуган без сопротивления дался мне на руки — ого, какие же дети тяжелые! Я поставила его на скамеечку, попросила постоять, а сама начала озираться в поисках детских вещей. Лукея, старая ведьма, вчера ничего не принесла, я решила, что она надо мной измывается, но, возможно, вещи должны быть тут? И где эту каргу носит, она мне нужна, ребенка необходимо подмыть, пока не пошло раздражение, но крикнуть значило разбудить других детей, и что это за барахло непонятное в комоде? Я, одной рукой бесполезно тряся в воздухе, как бы придерживая ребенка, другой перетряхивала пеленки, рубашечки, платьица, обозлясь, громыхнула верхним ящиком, но старания были вознаграждены — в следующем ящике я нашла подходящую для моего среднего сына одежду.
Я снимала с сынишки рубашечку, и руки мои дрожали. Если я увижу синяки, не знаю, что со мной будет. Мне не хотелось звереть… ладно, хотя бы не при детях. Но тельце ребенка было чистым, разве что ссадинки, полученные, вероятно, в игре. Насколько я могла понимать, и не то чтобы я была экспертом, это не следы побоев.
Чье-то счастье, подумала я, вот Лукеи, к примеру.
— А, барыня, я гляжу, не спишь, — протянула старуха, поймав мой взгляд. Она стояла, привалившись к дверному косяку, и наблюдала за мной равнодушно. — Молочнику бы дать три медяка. Задолжали.
— Так дай, — дернула я плечом. — Стой. Сперва согрей мне воду, принеси сюда, да не кипяток, и ткань чистую.
Лукея осклабилась. Я почувствовала неладное.
— А где взять, барыня? Вона, каша какой день и та на воде. За барина еще дохтурам должны. А воду сейчас принесу, гретая.
Она, преувеличенно громко топая, ушла, а я решила, что конюшня ей не помешает. Дрянь, нарочно будит детей. Но проснулся только старший мальчик, я улыбнулась ему, пожелала шепотом доброго утра и принялась примерять одежку на среднего.
Удивительно послушные и безропотные малыши это следствие воспитания или характера? Удобные дети… кто-то порадовался бы, но дети должны быть не удобными, а здоровыми. И если они решат, что хотят вести себя по-другому, как все нормальные дети в мире, я не буду препятствовать. Пусть спорят, учатся выражать свое мнение, свои чувства, оценивать мнения и чувства других, потому что иначе они не смогут ни жить в полную силу, ни любить.
— Мама? Это мои штанишки, — словно пробуя каждое слово и проверяя мою реакцию, вмешался старший мальчик. — Не Мишенькины.
Вот я и узнала имя одного из сыновей. Прекрасное имя.
— А ну-ка иди сюда, — позвала я с улыбкой, одной рукой придерживая Мишу, а второй пытаясь дотянуться до кроватки. Но конструкция не предусматривала, что решетчатую стенку можно опустить. — Ах… Стой, Мишенька, я сейчас, — и я подхватила старшего и перетащила его через решетку. — Ты у меня старший, ты моя опора теперь, помоги мне найти Мишенькину одежду?
Мальчик серьезно, как взрослый, кивнул и потопал к комоду. Длинная ночная рубашка волочилась по полу, и я подумала — малыши еще в коротеньких рубашках и штанишках, а в пять лет ребенок считается уже взрослым. Детство здесь не предусмотрено, но хорошо, что не крестьянская семья…
— Что молочнику-то сказать, барыня? — в дверях появилась Лукея с кувшином и полотенцем, которые я у нее тотчас отобрала и начала обтирать ребенка.
— Да что хочешь, — хмыкнула я. — И вот что. Из моей спальни выкинуть все вазочки, ширмочки, лишние стулья, а детские кроватки перенести туда и вещи тоже. И протопи там, но и проветри. Поняла?
— Как не понять, барыня, — Лукея хмыкала тоже непревзойденно. Или она в самом деле дразнила меня. — Я погляжу, ты вчерась уже протопила.
— Рот свой закрой, — отчеканила я. — Иначе отправлю на конюшню. Не твоего бабьего ума это дело.
Так и осталось загадкой, что в моих предупреждениях ее смутило, но она убралась, бормоча себе под нос: «От скажет барыня — конюшня, что я там не видела-то». Проснулась девочка, приподнялась, увидела первым делом старшего мальчика и протянула к нему через решетку кроватки ручки:
— Сереженька!
Сережа замер со своей рубашечкой в руках, посмотрел на меня, будто спрашивая разрешения, я взяла малышку, вытащила ее из кроватки, и она, растопырив ручки, кинулась к братику на шею. Тот обнял ее в ответ, и у меня сердце запрыгало от счастья и умиления как чокнутый на поминках.
К моменту, как с подносом явилась в очередной раз Лукея, дети были уже одеты, кроме младшего, и я сидела, досадуя, что молока за ночь прибавилось не то чтобы много. Малыш фыркал и тряс отощавшую грудь, я кусала губы и злилась. Идиотка, кормящей матери нужно хорошо питаться, а я даже не вспомнила про еду!