Чума на оба ваши дома

«Он о чуме или об убийствах в колледже?» — во второй раз задался вопросом Бартоломью; мысли в усталом мозгу вновь заметались. Он спросил себя, почему он лежит в холодной кухне в обществе человека, который, как подозревал Бартоломью, мог знать больше, чем следовало бы, по меньшей мере об одном убийстве.
— Почему Элфрит оказался в твоей комнате? — сонно поинтересовался Бартоломью. Он постепенно расслабился впервые за много дней; ощущение было приятное, и он почувствовал, что его клонит в сон.
— Хм? — переспросил Майкл. — А, это я отвел его туда. Он упал во дворе. Его комната была заперта, и я отвел его к себе.
— Заперта? — повторил Бартоломью; теперь он уже боролся с дремотой.
— Ну да, — сказал Майкл отрешенным голосом. — Мне это тоже показалось странным. Но дверь была закрыта, и я не смог попасть внутрь. Наверное, один из студентов увидел, как он упал, и не захотел, чтобы его несли к ним в комнату.
Бартоломью задумался. Такое было вполне возможно. Врач знал, что три послушника-францисканца, с которыми Элфрит делил комнату, очень беспокоились, как бы их наставник, каждый день имевший дело с зачумленными, не принес им заразу.
— А ты как думаешь, когда кончится чума? — спросил он, чуть потянувшись, чтобы унять ноющую боль в спине.
— Когда Всевышний сочтет, что мы усвоили урок, — отвечал Майкл.
— Господи, какой еще урок? — спросил Бартоломью, снова устраиваясь на скамье. — Если так пойдет и дальше, не останется никого, кто мог бы что-то усвоить.
— Может, и не останется, — сказал Майкл, — но если бы Он хотел, чтобы мы все погибли, Он не стал бы утруждаться и посылать нам знаки.
— Какие знаки?
Бартоломью почувствовал, что глаза у него начинают слипаться, как бы он ни силился удержать их открытыми. Он попытался вспомнить, когда в последний раз спал, — вроде бы перехватил пару часов позапрошлой ночью?
— Когда чума впервые появилась на Дальнем Востоке, было три знака, — начал Майкл. Бартоломью оставил попытки разлепить веки и просто слушал.
— В первый день выпал дождь из змей и лягушек. На второй день ударил гром такой силы, что слышавшие его сходили с ума, и полыхнула молния, подобная полотну огня. На третий день над землей встала непроглядная пелена черного дыма, застлавшая солнце и свет. На четвертый день разразилась чума… Были и другие знаки, — продолжил Майкл мгновение спустя. — Во Франции над дворцом Папы в Авиньоне видели исполинский столб пламени. Огненный шар повис над Парижем. Когда чума добралась до Италии, она принесла с собой чудовищное землетрясение, от которого по всей округе начались вредоносные испарения, погубившие все всходы. Люди гибли не только от чумы, но и от голода.
— У нас здесь не было никаких знаков, брат, — проговорил Бартоломью почти сквозь сон. — Может быть, мы не настолько дурны, как французы или итальянцы.
— Может, и так, — ответил Майкл. — А может, Господь не желает попусту тратить знаки на тех, кому не будет искупления.
* * *
Проснулся Бартоломью, как от толчка. Он совершенно окоченел от холода и все так же лежал на скамье. Морщась, он поднялся, дивясь, почему не отправился спать в теплую и удобную постель. В окно лился дневной свет, в очаге потрескивали дрова. Он огляделся.
— Ну что, вы проснулись, лежебока? Это ж надо — уснуть в кухне! Мастер Уилсон вас не похвалит.
С прошлого вечера на кухне успели убраться: огрызки были выметены, дохлая крыса исчезла. Один из очагов был вычищен, и на месте остывшей золы весело пылал огонь. Бартоломью неловко подошел и уселся перед ним на скамеечке, наслаждаясь запахом овсяных лепешек, которые пеклись в круглой печи у огня. Брат Майкл все еще спал в Агатином кресле; глаза его были обведены темными кругами, рот приоткрылся. Собственные подозрения вчерашнего вечера показались Бартоломью невероятными. Даже если Майкл и имел какое-то отношение к смерти Элфрита, он все равно явно не желал никакого зла Бартоломью — ведь никто не мешал бенедиктинцу расправиться с ним, пока он спал на скамье.
 
Бартоломью потянулся и, улучив минутку, когда Агата не смотрела, стащил лепешку. Его внезапное движение разбудило Майкла — он уселся и принялся бестолково озираться по сторонам.
— Который час? — спросил он, потирая замерзшие руки друг о друга.
— Без малого восемь, я бы сказала, — отозвалась Агата. — А теперь садитесь-ка, — продолжала она, усаживая Майкла обратно в кресло. — Я напекла вам лепешек — если только этот ненасытный докторишка не уплел их все.
— Но я проспал заутреню! — ужаснулся Майкл. — И не прочитал ночные и утренние похвалы.
— Должно быть, твой желудок еще не проснулся, — заметил Бартоломью, — если ты вспомнил о молитвах раньше, чем о завтраке.
— Я всегда читаю молитвы до завтрака, — отрезал Майкл, но потом смягчился. — Прости, Мэтт. Я не могу ковыряться в нарывах и лечить лихорадку, как ты. Мой вклад в борьбу с чудовищным мором — читать молитвы, что бы ни случилось. Надеюсь, это поможет что-то изменить. — Вид у него стал удрученный. — С тех пор как все это началось, я впервые так осрамился.
— Я вчера как раз думал, что от священников сейчас куда больше толку, чем от врачей, — сказал Бартоломью, тронутый признанием Майкла. — Не относись к себе слишком сурово, брат. Или, как ты сам сказал мне вчера вечером, от тебя не будет никакого толку ни тебе, ни твоим пациентам. — Он так похоже изобразил высокопарный тон Майкла, что Агата залилась хохотом.
Майкл тоже рассмеялся, больше над реакцией Агаты, чем над жалкой попыткой Бартоломью пошутить.
— Боже, Мэттью, — сказал он. — Я уж думал, мы никогда больше не засмеемся. Дайте мне лепешек, мистрис Агата. Со вчерашнего вечера у меня во рту ни крошки не было, кроме червивых яблок.
Агата вытащила лепешки из печи и плюхнулась на скамеечку рядом с Бартоломью.
— Стоит мне только взять три дня выходных, чтобы позаботиться о родне, как в колледже все идет наперекосяк, — проворчала она. — В кухне грязища, в комнатах крысы, еда вся вышла.
Майкл закашлялся с полным ртом свежих теплых лепешек.
— Слуги почти все разбежались, — сказал он. — А этот кусок сала в комнате мастера и пальцем не пошевелит, чтобы исполнить свои обязанности, так что в колледже царит хаос.
— Больше не царит, — величественно провозгласила Агата. — Я вернулась. И не обольщайтесь, молодые люди, меня никакой мор не возьмет! Я три дня ходила из дома в дом, глядела, как умирают мои родные, и ничего мне не сделалось. Кое-кто из нас не поддается!
Бартоломью с Майклом воззрились на нее с изумлением.
— Возможно, вы и правы. Мы с Грегори Колетом думали, не обладают ли некоторые люди естественной устойчивостью к чуме.
— Это не устойчивость, мастер Бартоломью, — гордо возразила прачка. — Я одна из тех, кто избран Богом. — Она важно поправила свои пышные юбки. — Он поражает тех, кто гневит его, и щадит тех, кого любит.
— Этого не может быть, мистрис, — сказал Бартоломью. — За что Богу поражать детей? А монахи, которые рискуют жизнью, чтобы поддержать людей?
— Монахи! — фыркнула Агата. — Видала я, какую жизнь они ведут: богатство, жирная еда, женщины и дорогая одежда! Да Господь их первых в ад отправит!
— Спасибо на добром слове, мистрис, — со скорбным видом сказал Майкл. — И долго еще, по-вашему, мне ждать, пока Господь не отправит меня в ад?
Прачка невинно усмехнулась.
— А я и не утверждала, что он вас заберет. Но по какой еще причине одни умирают, а другие остаются в живых? Врачи не ведают. Грегори Колет сказал, что, может быть, я и права, и священники считают, что одним уготовано жить, а другим — умереть.
— Возможно, некоторые люди обладают такой пропорцией жизненных соков, которая позволяет им сопротивляться чуме, — задумчиво произнес Бартоломью и взял еще одну лепешку.
— А ты сравнивал жизненные соки тех, кто выжил, и тех, кто умер? — спросил Майкл.
Бартоломью кивнул, раздосадованный.
— Но пока что не нашел никакой закономерности. Майкл похлопал его по плечу.