Оракул мертвых
Подобным же образом он растоптал в себе воспоминания о последних годах своей молодости.
Итальянское консульство по указанию Министерства иностранных дел начало расследование смерти Клаудио Сетти, хотя у молодого человека и не оказалось близких родственников, потому что версия греческой полиции сильно противоречила той информации, которую чиновникам удалось получить от товарищей Клаудио по учебе, от его преподавателей итальянской археологической школы в Афинах: его характеризовали как спокойного и воспитанного юношу, скорее, консерватора по политическим убеждениям, усердного в занятиях. Разумеется, его нельзя было считать опасным террористом, но в конечном счете могло случиться так, что он согласился отвезти свою девушку на том автомобиле, не зная, что в нем находится. В любом случае не удалось найти никаких свидетельств его участия в покушении, и смерть его осталась тайной для всех.
Со своей стороны, капитан Караманлис хотел узнать побольше об Ари Малидисе, но кое-какие события заставили его отказаться от этого предприятия: досье, которое он запрашивал, попавшее к нему слишком поздно по бюрократическим причинам и из-за того что Департамент античных ценностей не испытывал особой охоты сотрудничать, скорее усилило его подозрения, нежели стало источником информации. Кроме того, слова адмирала Богданоса сильно подействовали на него и остались в его сознании как постоянная, мрачная угроза, а тяжелая работа по нормализации обстановки надолго отвлекла его от осуществления намерений насчет Ари: ему пришлось заниматься изматывающими проверками, долгими допросами, обысками, арестами.
Ему пришлось также съездить в Патры и Салоники, проводить там аресты и выдвигать обвинения против многочисленных преподавателей, заявивших о своей солидарности со студентами во время волнений в Политехническом, и против представителей подпольных профсоюзов, примкнувших к студенческому движению для организации мятежной забастовки.
В ходе проводимых операций ему мало что удалось узнать — только те факты, которые и так находились у всех на виду, а именно — несогласие восставших с правительством. Однако он не допускал ни малейшего сомнения в том, что его убеждения были ошибочными или предвзятыми. Он испытывал непоколебимую уверенность — существовал некий мозговой центр, организовавший заговор, и только превратностями судьбы можно объяснить тот факт, что в его сети попадает лишь мелкая рыбешка.
Иногда поздно вечером он засиживался в своем кабинете с бутербродом и стаканом пива и чертил на листе бумаги цепочку взаимоотношений, связывавших между собой людей, в свое время поставивших перед ним массу вопросов: Норман Шилдс, знавший о золотом сосуде, являлся сыном Джеймса Генри Шилдса, агента разведки, обеспечивавшего связь между греческими и американскими спецслужбами, и одновременно другом Клаудио Сетти, Мишеля Шарье и Элени Калудис. Он также лично знал Ари Малидиса, среди ночи привезшего умирающего человека в больницу Кифиссии.
А еще адмирал Богданос, всегда все знавший, находившийся всегда и везде, давший ему понять, что ему все известно о его безуспешном ночном рейде в подземелье музея… Кто ему сообщил? Директор Департамента античных древностей? Невероятно. Сам Шилдс? Но что может быть общего у высокопоставленного чиновника спецслужб со студентом едва за двадцать? Самое странное заключалось в отсутствии между этими людьми очевидной взаимосвязи, если не считать группу молодежи, товарищей по учебе, но все они, или почти все, имели нечто общее — удивительный золотой сосуд, который и сам он какое-то мгновение держал в руках.
Может быть, в этом и заключается связь между ними? Это и есть истинный центр тяжести? Если б ему каким-то образом удалось установить местонахождение драгоценного предмета и его значение, смысл изображенных на нем фигур… Вероятно, тогда он понял бы, что общего между всеми этими людьми. Но таинственный сосуд исчез, и не было средств найти его, и даже если бы такая возможность существовала, Караманлис чувствовал — слишком опасно пускаться на подобного рода поиски. Предупреждение Богданоса почти заставило его забыть о том, как какой-то незнакомец ударил его пониже затылка в подвале Национального музея.
Долгое время его мучило подозрение, будто Богданос мог очернить его, воспользовавшись историей с Клаудио Сетти. Ведь, по сути, не существовало никаких доказательств, что молодого человека действительно убрали — и Караманлис проклинал свою поспешность в тот день. Он дал себя облапошить, словно новичок. Быть может, Богданос поступил так, чтобы все время держать его на коротком поводке, под угрозой воскресить мертвого и натравить его на капитана? Но в конце концов, что такого может случиться? Всегда можно сослаться на свое прямодушие и на их личные вещи, на удостоверение и медальон, которые он показал прокурору. Когда он уже почти думать забыл о произошедшем, поскольку история не получила продолжения, почтальон вручил ему конверт, где лежала фотография: тело Клаудио Сетти на столе в морге. Если б речь шла о другом человеке, он отдал бы снимок в фотолабораторию криминальной полиции, но в данном случае предпочел рассчитывать только на себя самого. Караманлис сжег конверт и больше о нем не думал.
С течением времени ситуация постепенно нормализовалась, жизнь снова вошла в привычный ритм, а Главное управление полиции опять занялось ворами, контрабандистами и мошенниками. Оппозиционеры сидели в тюрьме, размышляя над собственной глупостью.
Ему следовало бы успокоиться, обрести мир в душе, но вместо этого он был напряжен и нервничал. Даже дома, где ему всегда советовали оставлять за дверью неприятности и тревоги работы, он стал раздражительным и грубым. Жена постоянно повторяла:
— Да что с тобой?
Иногда, когда он возвращался из управления пешком, чтобы прогуляться, у него возникало ощущение, будто его преследуют, — он словно бы краем глаза улавливал какую-то тень, растворявшуюся в воздухе, едва только поворачивал голову. Преследовать его?! Но ведь это он — сыщик, способный неделями, месяцами загонять дичь: должно быть, он действительно устал.
Однажды он снял трубку и позвонил приятелю в министерство обороны:
— Есть ли в составе морского флота офицер по фамилии Богданос?
— А зачем тебе?
— Да так, ничего особенного. Просто хочу удовлетворить любопытство.
— Ты сказал, «Богданос»… Погоди, я посмотрю… Конечно, Богданос, Анастасиос. Я тебе перезвоню, когда проверю по документации. Быть может, встретимся где-нибудь. Черт возьми, мы с тобой совсем не видимся. Ты объявляешься только тогда, когда тебе что-нибудь нужно от меня.
— Ты прав, мне должно быть стыдно. В любом случае заранее спасибо.
Они встретились через несколько дней в одной из таверн на Плаке.
— Он — герой войны, плавал на подводной лодке «Велос», удостоен множества наград, в том числе золотой медали, первый начальник морской академии, потом член штаба с особыми полномочиями.
— Я злоупотреблю твоим доверием, если спрошу, о каких полномочиях идет речь?
— Именно. Брось это дело, друг мой, он тебе не по зубам.
— Он столь могущественный человек?
— Он честный человек. Его невозможно шантажировать. При данном раскладе это делает его страшным человеком, поскольку он знает все обо всех, но при этом никто ни в чем не может обвинить его.
— Как ты считаешь, ему можно доверять?
— Думаю, он никогда не изменял своему слову. Если ты работал вместе с ним на какой-нибудь операции, считай, ты — как за каменной стеной. Если нужно, он всегда лично платит по счетам… И наказывает тоже… лично.
— А где он сейчас?
— Думаю, я больше ничего не могу тебе сообщить, даже если б захотел. Надеюсь, тебе этого хватит, надеюсь, я был тебе полезен.
— О да, конечно. Очень полезен. Спасибо.
Чиновник сменил тему, заговорив о чемпионате и о фестивале легкой музыки в Салониках, но из соседнего дома доносились звуки бузуки и слова песни Теодоракиса:
В камере пытали Андреаса,Завтра его повезут на казнь…