Двойная ложь

Назовите это малым чудом: судья откинулся на спинку кресла, хмыкнул; затем взял со стола молоток, занес его в воздух.
— Устанавливается залог в миллион долларов, — объявил он.
Молоток опустился.
Урок третий: большое жюри способно предать суду и булочку с корицей.
Слушание в большом жюри должно было состояться через три недели после предъявления обвинения. Я полагал, что мне придется давать показания. Я ошибся. А Виктор объяснил, что, как бы красноречиво и убедительно я ни говорил, в конечном счете я все равно навредил бы себе.
Я спросил почему.
— Память, — ответил Виктор. — Сейчас вы можете со стопроцентной точностью припомнить все произошедшее с вами за последний месяц, хотя можете и не припомнить. Однако спустя полгода в памяти что-нибудь да разладится, если не забудется полностью. А им только того и надо. Скажете перед большим жюри одно, а на процессе другое — и готово! — обвинитель поймает вас на непоследовательности. После чего вы обратитесь в мальчика для битья.
Обдумывая услышанное, я смотрел на Виктора.
— А кроме того, — прибавил он, — покажи большому жюри булочку с корицей, оно и ее отдаст под суд.
Процесс, который благодаря известности обвиняемого старательно освещался прессой, начался в первых числах мая, впрочем, взглянув на термометр, никто бы и не подумал, что май уже наступил. Необычайно холодная, сырая весна еще не закончилась, и лето представлялось далеким будущим.
Кто они, все эти люди? То был первый вопрос, который я задал себе, только-только оказавшись в зале суда. Места по обеим сторонам прохода были заполнены любопытствующими, почти синхронно повернувшими головы, чтобы уставиться на меня. Если бы они еще и улыбались при этом, я бы, наверное, понял, что́ испытывает невеста, когда входит в церковь.
Паркер уже сидел в первом ряду, прямо за столом защиты. Такое расположение более чем отвечало его участию в деле — он неизменно пребывал на втором плане.
— Стэйси тоже хотела прийти, однако у нее в центре разразился какой-то кризис, — сказал он, выйдя в проход, чтобы поздороваться со мной.
— Подумать только, — отозвался я, — кризис в женском кризисном центре.
Он улыбнулся:
— Вот и хорошо. Ты чувствуешь себя свободно. А это очень важно.
Паркер кивнул только что вошедшим Терри и Виктору. Им нужно было обсудить кое-какие детали вступительного заявления. Паркер участвовал в его подготовке.
Несколько минут спустя справа от судейского стола открылась дверь. Вот-вот должны были появиться присяжные. Паркер вернулся на свое место, мы трое направились к столу защиты.
Я вздохнул.
— Дела у нас идут не очень хорошо, правда?
Сидевшая за письменным столом Терри подняла глаза от своих заметок. В ее кабинете нас было только двое. Процесс продолжался уже три дня.
— Дэвид, мы еще даже разгон не взяли, — сказала она.
— Зато они взяли. У меня такое чувство, что мы потерпели серьезное поражение.
Уголки губ Терри чуть приподнялись.
— Обвинению пришлось-таки основательно повозиться с этой вашей Таинственной пациенткой.
— А почему вы улыбаетесь? — спросил я.
У Терри сузились глаза:
— Потому что теперь наш черед.
Что верно, то верно. Обвинение успокоилось. Выдвинутые им доводы выглядели исчерпывающими: пространный серологический отчет, показания эксперта-графолога, подтвердившего подлинность подписи Конрада Берча на подброшенном в мою библиотеку письме, подробнейшие показания Лопеса и Трентино — после всего этого я и сам начал задумываться: уж не я ли в самом деле убил Конрада Берча? А что думают присяжные, мне оставалось только гадать.
Присяжные.
Когда речь заходила о происходившем в зале суда, мало находилось такого, о чем у Виктора не имелось бы четкого мнения. Однако состав присяжных вызывал у него особую гордость.
— Вы не играете в джин-рамми, Дэвид? — спросил он.
— Джин я все больше пью.
— Все происходит следующим образом, — пустился в объяснения Виктор. — Кандидаты в присяжные — это карты, которые вам сдали. Первым делом вы определяете сильные карты, которые стоит сохранить, — людей, которых вы хотели бы видеть в составе присяжных. Затем начинается стратегия — вы понимаете, какие еще карты вам нужны и какие следует сдвинуть, чтобы их получить. Разумеется, как бы хорошо вы ни играли, для победы все равно требуется некоторое везение.
 
Подход Терри был мне более по душе.
— Я отношусь к этому так, — сказала она перед самым определением состава присяжных. — В общем и целом к авторам книг принято относиться с определенной почтительностью. Поэтому наша цель — отобрать как можно больше людей, читавших «Человека-маятника». Цель обвинения, по идее, должна быть противоположной. Однако истинный смысл «Человека-маятника» переворачивает все с ног на голову. В вашей книге говорится, что при определенных обстоятельствах на злое дело способен каждый из нас. Иммунитетом не обладает никто.
Я кивнул:
— Включая и автора книги.
— Автора в особенности, — сказала Терри. — Нельзя, зная вашу книгу, не учитывать возможности того, что, убив Конрада Берча, вы просто-напросто доказали справедливость собственных утверждений.
— То есть нам требуются присяжные, не охочие до чтения, люди, с моей книгой незнакомые, так?
— Именно.
Она была права. Начался отбор присяжных, и один из первых вопросов, которые задавал кандидатам Хеммерсон, состоял в том, знакомы ли они с «Человеком-маятником». К тем, кто был с книгой знаком, он относился как к своим лучшим друзьям. И наоборот, люди, с ней незнакомые, обращались в лучших друзей Терри.
В конце концов людей, благодаря которым я стал автором бестселлера, среди присяжных практически не оказалось.
— Игра сделана! — провозгласил Виктор.
Из отобранных в присяжные семи мужчин и пяти женщин никто «Человека-маятника» не читал. И только двое хотя бы слышали об этой книге.
Тем не менее Хеммерсон то и дело ссылался на нее. Ему нравилось напоминать присяжным о том, что я отыскал для своей теории практическое применение. На второй день процесса он, стоя прямо перед судьей, провозгласил на весь зал, что уже связался с офисом «Книги рекордов Гиннесса». Поскольку мой «Человек-маятник» представляет собой самое длинное в мире признание.
  
8
 
Когда появился Виктор, я все еще сидел в кабинете Терри, сетуя на старания и Хеммерсона, и обвинения в целом.
— Ну что, он решился? — спросил Виктор.
Он интересовался вовсе не моим визитом к зубному врачу. Виктор спрашивал о том, решился ли я дать показания.
Риск состоял в том, что Хеммерсон может вынудить меня ляпнуть что-нибудь не то, поймать на противоречии. Однако, если мне удастся этого избежать — или получится произвести приятное впечатление, — наградой нам будет целый фонтан обоснованных сомнений в моей виновности.
— Положение сложное, — сказала Терри. — В особенности потому, что Хеммерсону, похоже, дана полная свобода действий. Ей-богу, мне начинает казаться, что Ломаксу ничего не стоит отклонить любое возражение защиты.
Она говорила о судье Бартоне Ломаксе, человеке далеко не молодом и жестком, казалось, не столько сидевшем в судейском кресле, сколько выраставшем из него. За почти тридцать лет, которые Ломакс провел, председательствуя на манхэттенских судебных разбирательствах, он показал себя судьей своенравным, ядовитым, раздражительным и нетерпимым ко всякому, кто осмеливался оспорить его власть.
С секунду Терри взвешивала все за и против.
— Давайте подождем, посмотрим, что будет дальше, — сказала она. — Через пару дней станет ясно, как все складывается, вот тогда и решим, что нам делать.
Виктор согласился с ней без колебаний:
— Ладно, ты у нас босс.
Терри приложила ладонь к уху:
— Как-как?
— Очаровательно, — сказал Виктор и пояснил, повернувшись ко мне: — «Ты у нас босс» — ее любимая поговорка.