Сумерки волков
— Ты помотайся с мое по Дальнему Востоку, по северам! — посерьезнел Владлен. — Соборы еще стоят, особняки купеческие с XIX века, а больше ничего же нет! Ни завода, ни колхоза, ни местных лавок! Все привозное — хлеб в полиэтилене, молоко в пакетах, овощи китайские, мороженые! Ни коров, ни кур никто не держит… Хоть бы лапти плели! Бродят по улицам старухи страшные да рожи пьяные. Как в ад попал, ей-богу! Работу предлагаешь, деньги. Ничего. Будто порчу кто навел!
— Другого народа у нас для тебя нету, — развел руками хозяин дома.
— Чего ты хочешь, если лучший генофонд истребили в Гражданской войне! С кем мы имеем дело? Крепостные, фабричные. Рабское сознание, его не переделать ни за сорок лет, ни за двести, — горячился Глеб. — А с нашей нынешней политикой, с промывкой мозгов, с этим оголтелым православием.
Солидный гость в очках откашлялся:
— Народ не трожь, Глеб. Народ у нас — богатырь! Просто людям надо дать возможность развиваться. Внятные правила на местах, стартовый капитал.
— Для начала хотя бы стартовый пистолет, — пошутил Марков, но никто не засмеялся.
Максим попробовал виски, словно глотнул жидкого мыла, отставил стакан. Спорящие мужчины — матерые, пузатые, сытые хищники разных подвидов — поглядывали на него, молодого самца, снисходительно, но на всякий случай обнажали в улыбках клыки. На американских порносайтах такие же альфа-самцы любили уестествлять одну на всех измордованную девчонку, в перерывах похлопывая ее по щекам — «тепло ли тебе девица, тепло ли, красная?». И она вскрикивала с усталой тоской: «Ес, ес, фак ми!»
Максим вспомнил и своего университетского профессора в Манчестере, уже немолодого высоченного бритта с тяжелой челюстью, с остатками рыжего пуха на голове. Все знали, что он двадцать лет прослужил с гуманитарной миссией в Африке. По слухам, его жена покончила с собой, узнав о его забавах с темнокожими Лолитами.
Профессора Кэри приняли бы в этой компании за своего, несмотря на трудности перевода.
— Да какой им капитал! — кипятился Глеб. — Ты хоть в соседнюю деревню пойди, посмотри на эти рожи. Пьяное зачатие, царство водки и разврата!
— А кто нашу деревню под нож пустил в девяносто первом году? Твое американское масонство!..
— Ну конечно, виноват во всем Госдеп! Журнал «Крокодил», дорогой Леонид Ильич! Еще Сталина вспомните, ага, при нем-то был порядок!
Жена Юрия Минаевича заглянула в дверь:
— Юся, чего ты людей голодных держишь? Мальчики, прошу к столу!
Мужчины поднялись. Продолжая спорить, вышли в коридор, отделанный золоченой лепниной и увешанный картинами в богатых рамах. Среди пейзажей Шишкина и копий Рубенса свежим сливочным блеском мерцали православные иконы. Юрий Минаевич положил на плечо Максима волосатую лапу:
— Как Володя поживает, как его здоровье? Часто его видишь? Отношения складываются?
Максим видел тестя редко и не мог сказать, нравятся ли они друг другу. Два года назад у Владимира Львовича обнаружили не подлежащую операции форму рака, но врачам удалось законсервировать болезнь.
— Да, все в порядке, — ответил Максим.
— А слышал анекдот? «Абрамович в космос летит, отдал сто миллиардов долларов. — А чего так дорого? — Так он на яхте».
Марков, идущий следом за ними, хохотнул визгливой фистулой.
Отец, окажись он тут, так же сидел бы на кожаном диване со стаканом виски в руке, рассказывал бы анекдоты, с усмешкой возражал бы Румянцеву. Отец мог быть с ними, но не был одним из них, это ощущалось как физиологическое различие. Он принадлежал к иному подвиду животных, хотя внятно объяснить, в чем заключается разница, Максим бы не мог.
К ужину пригласили только «взрослых», включая и Максима с женой. Именинница осталась с «детьми» в холле, там обошлись фуршетом и горячими закусками. Женщин в богато отделанной золотом столовой оказалось всего три — немолодая полная супруга одного из гостей, силиконовая хозяйка дома и Кристина, изображающая великосветские манеры.
Юрий Минаевич распоряжался запросто:
— Ну что, по оперативчику? Если тут никто не против, выпьем за жену мою Галину и дочечку Полину.
— Береги жену, Юра. Нам, служивым людям, покой в семье — как тыл для фронта, — поддержал Василевский, у которого, как знал Максим, любовница недавно родила второго сына.
Выпили за хозяев. Едва дождавшись, пока официанты снова наполнят рюмки, солидный гость в роговых очках провозгласил свой тост:
— А я, товарищи, хочу выпить за Россию. И за президента. Может, здесь кому-то это не понравится…
Ему возразили сразу несколько голосов:
— Конечно, выпьем! Стоя! За Россию!
— За веру, царя и отечество! — браво выкрикнул дядя Юся, делая знак официантам. И тут же с потолка и стен грянули литавры государственного гимна — Максим даже не сразу понял, что звук идет из спрятанных в стенах динамиков. Он поднялся вместе с остальными и выпил вина, ощущая себя персонажем повестей писателя Сорокина. Впрочем, чувство это было ему не ново. Он заметил только, что Глеб Румянцев остался либерально, с вызовом сидеть на месте.
Гимн отыграл, сменившись скрипками Вивальди, застучали по тарелкам вилки и ножи, завязались разговоры между соседями.
— Галя, — спрашивала хозяйку немолодая гостья, — скажи мне, зачем у тебя иконы по всем углам висят?
— Как зачем? — удивлялась та. — Мы же православные люди. Я, например, всю жизнь верила.
— Галя, ты всю жизнь верила в деньги!
За столом смеялись, хозяйка обижалась.
— Нужны новые механизмы социальной фильтрации, — рассуждал солидный гость. — Надо соединить православные законы и все хорошее, что было в советской морали. Ведь принципы-то общие: не укради, не пожелай чужого, не завидуй, не ленись.
Галина махала руками на Глеба:
— Только не начинай про Украину! Я уже не могу, у меня сердце надрывается от этих ужасов!
Одним взглядом кипучих глаз Юрий Минаевич заставил жену замолчать:
— У нас один путь. Надо выращивать новую, свою элиту. Из наших детей.
— Да все ваши дети, — Глеб Румянцев ткнул пальцем в Максима и Кристину, — живут и учатся в Европе! Какая им, к черту, советская мораль?!
— Вы тоже обучались за границей, Максим? — любезно поинтересовалась хозяйка.
— Считается, что я учился в Манчестерском университете.
Та хмурилась непонимающе:
— Считается? А на самом деле?
— Лучше всего я помню занятия, которые проходили в местных барах.
— А, это шутка! — ее силиконовые губы раздвинулись, обнажая десны и два ряда идеальных зубов.
— Петр Великий тоже за границей обучался, — гнул свою линию философ в очках. — Чтобы бить врага его оружием!
— Ну расскажи еще про жидо-масонский заговор! — кипятился Глеб.
Юрий Минаевич смеялся, и его показное добродушие как-то неприятно волновало.
Хозяйка заботливо подкладывала на тарелку Максима гусиный паштет, сырные рулеты, фаршированные икрой и крабами. Кристина молча улыбалась, у нее все же было чувство такта. Впрочем, Максим и сам не участвовал в разговоре. Спорить только ради того, чтобы поспорить, он не любил.
Когда обед закончился, хозяин пригласил мужчин в свой кабинет. Кристина осталась с женщинами за столом. Проходя мимо, он услышал, как она говорит хозяйке:
— Вот это кольцо мне подарил Максим на помолвку.
— Сверкашечка! — одобряла пожилая дама. — Якутский?
Хозяйка с видом эксперта разглядывала кольцо:
— Я прочитала, что в каждом бриллианте заключена частица мировой души. Поэтому они так притягивают. Я могу целый день просто сидеть и смотреть на бриллианты.
Дядя Юся снова приобнял Максима за плечо:
— Ты вообще каким спортом увлекаешься?
— Никаким. Немного теннис, лыжи…
— А боевые? Мужику бывает полезно подраться, ощутить командный дух.
— Зачем? — спросил Максим, встречая взгляд его рачьих безбровых глаз с голыми веками.
— Ты молодой, понятно. Думаешь, главное в жизни — деньги. Только это ерундистика. Запомни, в любом деле главное — люди. У деда твоего была команда. Отец собрал вокруг своих. Кстати, как он там? Слышал, прихватил себе поляну Коваля?