Степан Разин (Книга 1)
И тут два молодых нарядных казака вышли вперед, неся на руках царский дар, соболиное жалованье, и поклонились Степану...
Степан поклонился в ответ, взял соболя и не знал, куда их девать, только чувствовал, что лицо его обдало жаром; хотел сказать что-то в ответ, однако же только пробормотал невнятное, что и сам не понял... Но Корнила, подняв руку, остановил гул одобрительных и приветственных голосов, раздававшихся из толпы.
– Да еще за ту радость, что за тебя получили мы государеву похвалу, атаманы Великого Войска Донского и вся войсковая старшина жалуют тебя конем и со сбруей! – сказал Корнила, и двое других молодых казаков, из старшинских детей, вывели пред крыльцо серебристой масти коня под седлом с серебряными стременами.
Степан сошел с крыльца, принял повод коня и чувствовал, что щеки его, и уши, и шея все еще горят, будто от хмеля.
Вся толпа загудела гулом одобрения – хвалили коня, привечали Степана... Но атаман еще раз поднял руку и всех успокоил. Он отдал свой брусь есаулам и сам сошел на ступеньку вниз.
– А мне, Стенько, радостно, что ты крестник мой, и горько мне за кума Тимофея, что не дожил старый Тимош, тоже славный наш атаман, удалой полковник, полюбоваться, подивоваться на сына, – душевно сказал Корнила. – И от себя, в батьки Тимоша место, дарю я тебя кармазином на алый кафтан, саблей да шапкой!
И с этими словами атамана пасынок Корнилы Петруха вынес из войсковой избы Корнилин подарок Степану...
Корнила сошел со ступеней и снова обнялся с крестником, и тут опять стали все подходить, и Степан опомнился от шума объятий и поцелуев только в доме Корнилы за пирогом и чаркой вина...
– Пуще хмеля мне голову закружили шумом! – с радостным, возбужденным смехом сказал он Корниле.
– Ничего, приобыкнешь! – бодряще откликнулся атаман.
Степан сидел от него по правую руку, ближе всех есаулов. Крестный сам наливал ему чарку, сам потчевал...
«Да что ж я такого соделал?! Ну, доведись, спас бы я какого-нибудь полковника или стрелецкого голову таким же налетом, никто и не вздумал бы похвалить!» – размышлял Степан, подымая чарку за чаркой во здравие государя, и во здравие Великого Войска Донского, за атамана Корнилу Яковлича, за походные донские станицы, и за их атамана Ивана Тимофеевича, и опять за него самого – за Степана, славного и отважного казака...
Словно бы весь Черкасск жаловал, чтил и любил Степана. Он уже не спрашивал больше себя – почему. Знать-то он стоит того, чтобы его и любили и почитали... И каждый день попадал он к кому-нибудь на пирушку, на пляски глядел, сам плясал.
– Гуляй, крестник, чего же тебе не гулять! Кармазинный кафтан тебе личит! – смеясь, говорил Корнила. – Сказывают, вдовки в беседу на ночку тебя заманили?
Степан смутился. И вправду стряслось, что ночью шагнул он ошибкою через чужой плетень и попал на каких-то веселых женок. Сам хмелен, женки тоже хмельны, гусляр, казаки молодые, дым коромыслом... Загулял и ко крестному в дом ночевать не пришел.
– Не беда, молодое дело! Ведь с кем не бывало греха! – добродушно сказал атаман. – Честно повоевал и повеселился во славу!
И в гурьбе черкасской старшины через несколько дней Степан скакал по степям, с кречетом на рукавице... И ловля давалась ему, и черкасские казачки сверкали глазами на удальца, и всюду в домах уступали Степану почетное место... Но иногда вечерами, когда отгудит плясовыми бубнами день и хмель поуляжется в голове, сядет Степан и в молчаливой задумчивости уставится в пол меж колен, и почудится ему, что что-то неладно в его жизни...
– О чем думка, Стенька? – осторожно и с отеческой теплотою в голосе однажды спросил атаман в такой час.
– Война ведь, батька, а я тут...
– Один ты тут, что ли? Вон сколько казаков во Черкасске и по станицам... Вот станем станицы слать в подкрепление – крикнем тебя атаманом. Хочешь?.. Еще государю послужишь!..
И Степан не стерпел:
– Государю?!
Он все, как попу на духу, рассказал Корниле, рассказал про московского беглеца, как витался он за руку с государем за весь мир, за всех московских бедных людей, а царь – ведь подумать: сам царь! – вдруг нарушил свое рукобитье... Не то что ему служить, – Степан сказал прямо, что тошно ему было даже и принимать соболиное царское жалованье и царскую похвалу...
Корнила качнул головою и снисходительно засмеялся.
– Право, дите еще ты, Степан! Какое же тут рукобитье, когда наступили на глотку?! Да как тут не вдариться по рукам?! И государь – человек!.. Неслыханный грех совершиться бы мог на Руси!.. А соболя в дар казачке своей пошли. Соболя тебе в славу и ратную удаль. Каков же казак своей удалью не гордится? Ох, много еще, Степан, тебе надо постигнуть!
«Вот как просто-то рассудил! – удивился Степан. – И то ведь сказать: престрашное дело могло получиться... Помыслить – и то грех! Ведь государь себя должен блюсти для державы». И, примиренный этими мыслями, окруженный почестями и ласковою заботой Корнилы, он оставался в доме у атамана.
Степан выезжал в окрестные станицы, гостил, а когда воротился в Черкасск, Корнила был занят. Он сидел по каким-то тайным делам с посланцем Москвы дворянином.
– Когда же походны станицы готовить? – спросил Степан, на ходу столкнувшись с Корнилой.
– Как время придет, так скажу! – оборвал, как чужого, Корнила, словно даже досадуя, что Степан задержал его столь короткой беседой.
«На черта мне нужно твое хлебосольство?! – с обидой подумал Степан. – Али я навязался к тебе на шею? Сам удержал, не пустил на войну. Вот плюну на весь Черкасск да один и уеду к Ивану!..»
Он зашел во светличку, которую занимал у Корнилы в доме, и стал уже собирать свой пожиток к отъезду, когда прибежал Петруха, Корнилин пасынок, и сказал, что Корнила велел приходить ему в тайный круг...
– В тайный?! Да как же... – с некоторой даже растерянностью пробормотал Степан.
– Эх, ты-ы! – сплюнув сквозь зубы, сказал Петруха. – Зовут – и иди. Чего-то ты будто девка краснеешься! В тайный так в тайный! А чем ты не атаман?!
Тайный круг оказался собранием всего лишь десятка самых ближних Корниле значных низовиков. Они сидели даже не в войсковой избе, а просто в столовой горнице у Корнилы.