Степан Разин (Книга 1)

Стенька рассказывал о пути на Москву, о встречах с крестьянами и горожанами, о том, как скучал по Дону, видя вокруг так много неправды. Он поведал и о том, как побил купца возле часовни, и всем казакам понравилось, что его отпустили из Земского приказа. Говоря о Посольском приказе и о своей беседе с Алмазом Ивановым, Степан похвалился тем, что думный дьяк знал о походе его батьки, и пересказал слова дьяка, что о той же великой правде Тимоши Рази печется сам царь...
– Долго что-то пекутся, да все не спеклись! – смеялись казаки. – Должно, у них плохи печи! Осенью Земский собор объявил Украину русской, а драки доселе все нет!
Степан рассказал и про «дикую бабу». Все смеялись. Потом стали спрашивать про монастырь, про богомолье, про мощи угодников, и Стеньке пришлось напропалую врать, припоминая, что говорили о Соловках бывалые богомольцы, потому что он не хотел никому поведать об убийстве Афоньки. Но вдруг во время рассказа он, заметив насмешливый взгляд Ивана, замолчал и сделал вид, что хмелеет...
«Отколь он увидел, что я брешу?!» – подумал озадаченный Стенька.
Вечером, когда уже разошлись гости, Иван зашел в курень Рази.
– Стенько, сойдем-ка на улку, – позвал он брата.
Они вышли на темный двор. Пахнуло весенним духом навоза, тепла, свежих трав и медвяных цветов. В лесочке у берега Дона звенели ночные соловьи.
И Стенька был счастлив так идти нога в ногу со старшим, любимым братом, который, несмотря на свою молодость, стал уже головой всей станицы.
Они шли по дороге над Доном. Высоко стояла ясная, синеватая луна, серебря траву и листья прибрежных ветел. Легкий ветерок тянул с юга. Пролетая над широким простором цветущих степей, он был душистым и нежным.
Стенька вздохнул всей грудью.
– Рад, что домой воротился? – спросил наконец Иван.
– А что краше Дона?
– Вот то-то и есть... А ты ушел, Дон покинул и чуть не пропал там, дурень!..
– Пошто я там чуть не пропал?! – воскликнул Степан, который никак не ждал, что Ивану известно о случившихся с ним происшествиях.
– А ты со мной не криви, святой богомолец! Наместо молитвы пошел по башкам топором махать...
Стенька искоса посмотрел на брата. В прищуренных глазах его, глубоко сидевших под крыластыми бровями, при луне блеснул насмешливый огонек.
Степан в смущении промолчал.
– Ты что же мыслишь: Московское царство – орда? Зарубил монаха, махнул себе в лес, так никто и ведать не будет? Везде, брат, найдут!.. В войсковую избу из Посольска приказа, с Москвы, прислали письмо. Как к вам-де казак-малолеток Разин Стенька, Зимовейской станицы, с богомолья воротится, и вам бы его прислать в Москву, в Патриарший приказ, к ответу за душегубство. Да при том письме расспросны листы богомольцев и монастырских крестьян.
Иван посмотрел с насмешкой на брата и шутливо надвинул ему на глаза шапку.
– Эх ты! Заступщик за правду! – тепло сказал он. – Они же все, отпираясь, в расспросе твердят, что заступы твоей не молили, а ты, дескать, сам «неистово, аки зверь, напал на монастырского брата Афанасия и топором его сек ажно насмерть».
– Чего ж теперь будет?
– Вот то-то – чего? Будет тебе от крестного на орехи! Меня и то за тебя чуть живьем не сожрал. Сказывает, другим казакам на Москву прохода не станет, коли тебя не послать к патриарху. А ты, вишь, и царю не хотел поклониться, предерзко с царем говорил.
– Как предерзко?! – удивился Степан.
– А как? На Дон его звал дудаков травить соколами... Корнила горит со стыда...
Стенька потупился. Воспоминанье о встрече с царем и так его каждый раз смущало.
– Не поеду в Черкасск, – угрюмо буркнул Степан.
Иван качнул головой.
– Нет, ехать надо, Стенька! Ты казак, не дите. С покорной башкой к нему явишься – сам пощадит. Вдвоем уломаем! – сказал Иван.
Серебряная луна в легкой дымке катилась над Тихим Доном, соловьи продолжали греметь в ветвях ивняка. Но Степан уже ничего не слышал: ему представлялся либо путь на Москву в цепях, либо глухая засека где-нибудь на сибирской окраине, куда из Москвы посылают в службу провинившихся ратных людей...