Степан Разин (Книга 1)
До всего тебе в мире дело
Сосны стеной стояли куда ни глянь, и не было им конца-края.
Лил дождь. Ветер пронизывал стужей, ломал вершины деревьев, швырял в лицо сухие колючие шишки.
Степан потерял счет – четыре ли ночи, пять ли ночей он бродил среди нескончаемых красных стволов.
Перед ним расстилались болота, топи, и их приходилось по полдня обходить стороной, то вправо, то влево...
Голос отца звал Стеньку, слышался за лесным шумом...
«Может, за мой грех помер уж батька и надо мною душа его пролетает», – подумал Степан.
– Ты мне, батька, помог бы из лесу выйти, – взмолился Степан. – Пропаду ведь я тут не по-казацки – без чести, без славы сдохну. А шел за тебя молить бога... Что грех случился – так с кем не бывает? Ты б меня вывел из лесу, я б помолился, душу твою успокоил...
Олениха с олененком прошли в чаще.
«Сколь мяса!» – подумал Стенька. Ему казалось, что пожрал бы и мать и теленка. «Да, может, то знак от батьки: иди, мол, за зверем!» – подумал он.
Он побрел по оставшимся на земле оленьим следам, по звериной лесной тропе... И «чудо» свершилось: стволы расступились. Свинцовым сумрачным блеском сквозь прогал сверкнуло холодное море...
Степан только слышал о море. Но те моря, о которых рассказывали Тимофей Разя и все казаки, представлялись солнечными и знойными, а это дышало холодной, осенней мглой...
Стенька, шатаясь от устали, пошел вдоль пустынного берега. И вскоре встретил рыбачье жилье. Лодка, весла, мокрые сети... Лохматый пес грозно поднялся от порога избы... На его лай дверь отворилась, и вышел высокий рыбак в холщовой рубахе.
– Здорово, молодой! – приветливо крикнул он и, не ожидая ответа, широко распахнул дверь. – Заходи, погрейся...
Не в силах вымолвить слова в ответ, Стенька хотел перешагнуть порог жилища, но в глазах помутилось, он качнулся... и только тогда пришел в себя, когда уже без шапки и без сапог лежал на скамье.
Старик ему что-то сказал, но Степан не ответил. Пока тот выходил в сени, казак снова бессильно закрыл глаза...
Покойник-отец явился ночью в избу и уселся на лавке напротив.
– Наделал дела, сынок! – с укором сказал он, будто живой, шаря за голенищем табачную трубку. – Сгубил человека без покаянья, а ныне его душа, проклятая, бродит, вот так-то, как и моя, да мучит меня, собака, – зубами грызет, пристает: «Твой сын, мол, меня топором тяпнул, а ныне покою мне нет. И тебе не дам же покою!..»
– Назад не воротишь, – сказал Степан, – чего мне с ним делать!
– Молись за него, окаянного, – возразил Тимофей. – Он сказывает: «За тебя молиться шел Стенька. Стало, и ты повинен, что я околел без церковного покаянья!» Пошли мы с ним к ангелу: мол, рассуди нас! И послал нас ангел назад от ворот...
– Чего же он сказал? – просто спросил Степан, словно говорил не об ангеле, а о станичном есауле.
– Твой сын, мол, Стенька. Ты сам его сговори молиться. Хоть в монастырь пусть идет пострижется, а покою проклятой душе добудет! – ответил отец.
Дверь рыбацкой избы распахнулась, вошел убитый монах, по-волчьи щелкнул зубами, распахнул синий рот, весь в крови...
– Ага-а! Вон куды ты забрался! – накинулся он на старого Разю. – Печенку свою от меня спасаешь?! – Он страшно завыл, лязгнул клыками.
Тимофей вскочил с лавки...
– Батька! Постой!.. – крикнул Стенька, готовый еще раз убить Афоньку.
Но старый Разя пропал вместе с монахом, как не было их обоих...
Стенька проснулся в холодном поту. Пес заливался лаем за дверью...
Старик рыбак рядом на лавке спал, вытянувшись во всю длину. Глядя на него, Стенька вспомнил, как, умирая, лежал такой же костлявый и длинный Разя.
«Вот уж и помер батька, и я не успел дойти в Соловки. А теперь и хуже: на том свете покою ему не стало! – корил себя Стенька. – Да кабы шел я тихо, по чину, как надлежит богомольцу, то, может, и дожил бы батька...»
Он вспомнил разом все страшные рассказы своих спутников-богомольцев о вещих снах, о явлениях душ умерших, о колдунах, о людях, убитых без покаяния и молитвы...
Приход покойника-отца и убитого монастырского приказчика показался Степану не сновиденьем, а страшной явью...
Степан вскочил с лавки, схватил хозяина за плечо и изо всех сил начал трясти.
– Чего ты? Чего, молодой? – пробормотал спросонья старик.
– Далече отсель монастырь? – нетерпеливо спросил Стенька.
– Пошто тебе?
– Свези меня в обитель, отец! Нельзя мне в миру... Не хочу грешить, а грешу... Православного загубил... Кинусь игумну в ноги, чтобы в монахи постриг... – бормотал казак, как в горячке.
– Ишь ты какой! – усмешливо удивился старик. – Птица индейская ты – больше никто... Есть в Индии таки птицы: голову сунет в песок и мыслит, что схоронилась. Так-то и ты: «В монастырь!» Птица! Вчера мне рыбак встрелся на море, сказывал, что Афоньку убили. А что ж тут сказать? Туды, говорю, и дорога. Какой же тут грех?!
Старец глядел на Степана веселыми, молодыми глазами, словно над ним смеялся:
– Что ж, индейская птица, поедим да поедем. Робкому смелости не вобьешь. Повезу.
– Отколе ты взял, что я робок? – вспыхнул Степан.
– Мира страшишься, людей страшишься – кто же ты еси? Боязливец, реченный трус... Страха ради в монахи с таких-то лет!..
– Нравом горяч я, – оправдываясь, пояснил Степан.
– Горяч – не беда, – возразил старик, – и холоден – не беда. Сказано во откровении Иоанна: «Поелику ты ни холоден, ни горяч, но обуморен еси, изблевати тя от уст моих имам!» Афонька твой сам сколько душ загубил нипочем!..
Но Степан был встревожен ночным сновидением и рассказал о нем старику.
Старый рыбак слушал его тепло и с сочувствием. Он поставил перед Степаном миску с едой.
– Ешь покуда, – сказал он, – а там и рассудим после. Силой тебя держать не стану. Захочешь – не то в монастырь, хоть в пекло ступай...
Молча Степан принялся за еду.
– Послушь, молодец казак, – снова заговорил старик. – Шли два друга с рогатинами в лесу. Видят – зверь человека дерет. Пал один на колени, учал молиться: «Господи, помоги человеку, пошли ему чудо – пусть зверь почует, кую неправду творит!» А товарищ его не молился – схватил рогатину да всадил зверю в брюхо. Кто прав? – Старик засмеялся. – Так-то, Стенька! А ты: в монастырь, молиться!