Степан Разин (Книга 1)

Тот усмехнулся. Подумал, что никогда раньше не слышал в Степановом голосе ласки.
По приказу Разина принесли теплой овечьей крови. Черноярец поднес ко рту и оттолкнул ее. Попросил воды.
Ко вздувшейся покрасневшей ране приложили парную печенку, Иван сорвал ее.
– Горит, – сказал он, – все равно помру...
Разин сидел возле него у себя в землянке, не коснувшись еды и питья. Когда все заснули после еды, зашел Сергей и сказал, что выслал в море челны с дозором. Разин снова остался один возле раненого.
– Душно. Ветра нет. Вынесли б на море... Скоро помру, – прошептал Черноярец. – Казачку мою Серафиму да доченьку Настю, Степан, не забудь... не забудь... как помру...
– В семидесяти кораблях идет на нас шах, – сказал Разин, – а ты – помирать от стрелы... Погоди. Вот я с персиянцами шутку надумал. Как мы шаха побьем – то и домой. Ты от радости вспрянешь. Постой помирать, – просил он, уверенный в том, что радость целит раны.
Разин поднял Ивана и вынес его на берег моря. Солнце палило, но ветер летел из влажных просторов и освежал.
– Синь-то какая! – прошептал Черноярец. – Краса!..
– Солнышко ить, Иван, всему дает силу. Попытаем – откроем на солнышке рану. Может, тебе ее исцелит...
Черноярец взглянул на Разина, и снова усмешка скользнула из-под усов в густую русую бороду.
– Что ж, открой, – согласился он.
Рана была у самого сердца. Края ее были синие, вздутые и блестели... Взор Черноярца начал тускнеть. Сухим языком облизнул он губы.
– Испить? – спросил Разин, поднося ему воду ко рту.
– Голова горит, а сердце холодное стало. Кончусь, должно быть, Степан, не осилю яду... А мне бы жить! На Дон бы мне воротиться к моей Серафиме, к Настюше... да вместе с тобой казачью державу строить... Вольный край... как в бабкиной сказке про остров Буян, на коем всяк всякому равен... остров... Буян... Яблоки золотые, вишенье, как самоцветные каменья... а люди живут князьям неподвластно...
Черноярец закрыл глаза.
– Вот ты и постой кончаться-то, – убеждал Степан. – Мне ведь как без тебя-то казачью державу ладить?! На Дон воротимся, сковырнем старшину, Волгу, Яик и Запороги с собой подымем... Вот будет остров Буян!
– Темниц там нету и татей... По правде живут... – лепетал Иван.
Веки его опухли и стали похожи на толстую огуречную кожуру. Голос делался тише и тише.
Разин сидел над ним до заката. Иван все был жив. Изредка он шевелил губами, приподняв опухшие веки, взглядывал, как раненая лошадь, с жалобой и словно с укором, но больше не мог уже ничего говорить.
Кудрявые волосы Черноярца, русые, еще молодые, не тронутые сединой, были мокры от пота, и завитки их прилипали ко лбу. Широкая курчавая борода торчала вверх, как будто Иван нарочно ее подставил уходящему солнцу, высокая, широченная грудь неровно и резко вздымалась хриплым дыханьем. Большие крепкие руки лежали вдоль тела, скованные бессильем.
После плотной еды разинцы уснули и только к вечеру начали просыпаться. В это время с моря вернулся дозорный челн. Ходивший за «языком» Тимофей Кошачьи Усы схватил неосторожного рыболова, ушедшего далеко от берега. Тот сказал, что на боевые струги поутру начали уже приводить воинов и прилаживать снасти...
Разин велел всем идти по своим стругам. Черноярца снесли в шатер атаманского струга.
В заливчик, лежавший между косою и островом, на руках затащили три струга и несколько челноков без людей, – спустили на них якоря и поставили паруса. Ветер качал суда во все стороны и гонял их, как хотел, по заливу, насколько хватало якорных цепей.
На остальных судах Разин почти со всеми казаками ушел в открытое море и в сумерках скрылся на севере, слившись с серою дымкой тумана.
Только Наумов с сотнею пушкарей остался на острове, в защищенном городке за валом.
Когда стемнело, пушкари в разных местах на острове разложили костры, словно там был расположен табор большого войска.