Повесть о любви и тьме

Бывало, мы задерживались на минуту, чтобы взглянуть на стены Старого города, поднимающиеся за мусульманским кладбищем Мамила, и, торопя друг друга (“Уже без четверти три! А путь еще долог!”), шли дальше – мимо синагоги “Ишурун”, мимо полукруглой площади перед зданиями Еврейского агентства. Папа при этом говорил мне, понизив голос, с великим почтением, будто открывая государственные тайны: “Тут бьется сердце еврейской власти! Как жаль, что это правительство недостаточно настойчиво!” И дальше отец объяснял мне, что такое “теневое правительство”, и пытался предвидеть, как все будет у нас в скором времени, когда британцы в конце концов уберутся восвояси: “По-хорошему или по-плохому, но они уйдут!”
Продолжая свой путь, мы спускались к зданию “Терра Санта”. (В этом здании отец проработал около десяти лет после Войны за независимость. Тогда Иерусалим оказался в осаде, и дорога в университетские здания на горе Скопус была отрезана. Отдел периодической печати Национальной и Университетской библиотеки нашел временное прибежище в углу на третьем этаже здания “Терра Санта”.)
Отсюда мы шли примерно десять минут до Башни Давида, за которой обрывался город и начинались пустые поля – до железнодорожной станции Эмек Рафаим. Слева виднелись крылья ветряной мельницы в квартале Ямин Моше, а выше, справа, по склону холма – последние дома Талбие. Мы не говорили об этом, но какая-то напряженность сковывала нас, когда выходили мы за пределы города, словно пересекали невидимый пограничный кордон и вступали в пределы чужой земли.
Чуть позднее трех мы проходили по дороге, пролегавшей между развалинами старинного турецкого постоялого двора “Хан”, шотландской церковью на холме и запертым железнодорожным вокзалом. Здесь царил иной свет, приглушенный облаками и древним мхом. Это место напоминало маме мусульманско-балканский переулок на окраине местечка в Западной Украине, где она жила когда-то. Папа же начинал рассказывать о Иерусалиме времен турецкого владычества, о притеснениях, чинимых Джемаль-пашой, об отрубленных головах, о наказаниях палочными ударами. Все это совершалось на глазах любопытствующей черни, собиравшейся здесь, на мощеной площади перед железнодорожным вокзалом, который построил в конце девятнадцатого века, получив концессию от Оттоманской империи, иерусалимский еврей по имени Иосеф бей Навон.
* * *
От привокзальной площади мы продолжали свой путь по Хевронской дороге, оставили позади укрепленные строения, где размещалась британская Мандатная администрация, миновали площадку с цистернами, над оградой которой возвышалась вывеска – широкий щит с надписью на трех языках. Если перевести с иврита, слова были такими: “И восстань, глупец”. Папа всегда усмехался: что же это за глупец, которого надпись призывает восстать? И, не дожидаясь ответа, отвечал сам себе:
– Это не векум авиль (восстань, глупец), а компания Vacuum Oil [15], но на иврите и то и другое пишется одинаково, и все дело лишь в том, как расставить диакритические знаки, так называемую огласовку, – под или над буквами. – И добавлял: – Вот перед нами еще одно свидетельство того, что воистину настало время преобразовать несчастное еврейское правописание в современном европейском духе – ввести у нас гласные, которые регулируют произношение. Как, скажем, дорожная полиция регулирует движение. Кстати, на паровозах королевской железной дороги принято писать inflammable, воспламеняющийся, а на чиновничьем иврите предупреждают: “Может воодушевиться” – не более и не менее! – поскольку “воодушевление” на иврите имеет в своей основе слово “пламя”.
Слева от нас ветвились крутые улочки, ведущие в арабский квартал Абу-Тор, а справа притягивали к себе переулки и тупички Немецкой колонии. Безмятежная баварская деревня, наполненная чириканьем птиц, собачьим лаем и кукареканьем. Есть там и голубятни. Среди кипарисов и сосен проглядывают красные черепичные крыши, дворы окружены каменными стенами и затенены густыми кронами. В каждом доме чердак, а во дворе погреб, где хранятся продукты. Упоминание о погребе и чердаке вызывало щемящую тоску в сердце каждого, кто родился в тех местах, где трудно встретить человека, у которого бы не было темного погреба под ногами, полутемного чердака над головой, кладовки, комода, сундука, стенных часов и колодца с журавлем во дворе.
 
Мы шли дальше по Хевронской дороге, спускающейся к югу, вдоль больших домов из розового тесаного камня, в которых жили богатые землевладельцы-эфенди и арабы-христиане – люди свободных профессий, высшие чиновники британской администрации, члены Высшего арабского Совета и богачи из квартала Бака. Здесь все магазины были открыты, а из кафе доносились смех и звуки музыки, словно оставили мы субботу позади, за воображаемой стеной, преградившей ей дорогу где-то там, между Ямин Моше и странноприимным домом при Шотландской церкви.
На широком тротуаре, в тени двух старых сосен, перед одним из кафе неизменно сидели на низеньких плетеных табуретках вокруг низкого деревянного столика трое-четверо немолодых мужчин. Все в коричневых костюмах, и у каждого золотая цепь, прикрепленная к ременной петле на брюках; описывая дугу по животу, она скрывалась в нагрудном кармане. Эти господа пили чай из толстых стеклянных стаканов либо прихлебывали крепкий кофе из красивых чашечек, бросая игральные кости и двигая фишки на доске, что лежала перед ними. Папа непременно приветствовал их по-арабски, который в его устах слегка походил на русский. Господа умолкали на мгновение, глядя на него со сдержанным удивлением, один из них бормотал какие-то неясные слова – возможно, даже всего лишь одно слово, а возможно, и в самом деле отвечал приветствием на наши приветствия.
В половине четвертого мы проходили мимо забора из колючей проволоки армейского лагеря Алленби, оплота британской власти в Южном Иерусалиме.
Много раз я преодолевал эти стены, захватывал, заставлял капитулировать, полностью очищал этот лагерь и поднимал над ним еврейский стяг победы – когда играл на своей циновке. Именно отсюда, от лагеря Алленби, захваченного нашими силами благодаря внезапному ночному удару, я продолжал свое наступательное движение прямо к сердцу чужеземной власти, посылая группы коммандос к ограждениям Дворца наместника на горе Дурного совета, где пребывал британский верховный комиссар, поставленный английской короной над Эрец-Исраэль. И мои еврейские батальоны вновь и вновь блестящим маневром брали вражеские силы “в клещи”, бронированная колонна прорывалась ко Дворцу наместника с запада, после захвата лагеря Алленби, в то время как “клещи” неожиданно замыкались с востока, с восточных пустынных выжженных холмов, являющихся преддверьем Иудейской пустыни.
Когда мне было чуть более восьми, в последний год британского мандата, я с товарищами, посвященными в тайну, построил на заднем дворе нашего дома устрашающую ракету. Эту ракету мы собирались нацелить на Букингемский дворец в Лондоне (в коллекции карт моего отца я нашел подробную карту центра Лондона).
На отцовской пишущей машинке я отстукал весьма вежливый ультиматум его величеству королю Англии досточтимому Георгу Шестому из дома Виндзоров (писал я на иврите, но у него наверняка найдется там переводчик): если не уйдете с нашей земли в течение, самое большее, шести месяцев, то наш Судный день превратится в День Суда над всей великой Британией. Но этот проект так и не был реализован, поскольку нам не удалось разработать сверхточное наводящее устройство (мы собирались попасть в Букингемский дворец, но ни в коем случае не навредить случайно оказавшимся там простым, ни в чем не повинным англичанам), а еще потому, что возникли трудности с производством горючего для нашей ракеты – горючего, способного доставить ее от улицы Амос, угол улицы Овадия в квартале Керем Авраам, до цели, находящейся в сердце Лондона.
Мы все еще разрабатывали технологию нашей ракеты, когда англичане сообразили, какая угроза над ними нависла, и в спешном порядке покинули нашу землю. Таким образом, Лондон был спасен от взрыва моего национального гнева и от мощного удара моей ракеты, которая была собрана из старых деталей выброшенного на свалку холодильника и останков допотопного велосипеда.