Одна ночь:открытия

Ощущение мягких губ на моем виске возвращает меня в комнату. «В то время мне было все равно, - признается Миллер.
'Знаешь ли ты?' Вопрос Уильяма и его краткое изложение ясно указывают на то, что ответ должен быть только один.
«Теперь меня волнует только защита Оливии».
«Хороший ответ», - резко возражает Уильям, и я смотрю на Миллера, находя его в задумчивости, тупо смотрящего через кабинет.
Я ненавижу то, что он выглядит таким побежденным. Я видела этот образ слишком много раз, и он беспокоит меня больше всего на свете. Я чувствую себя слепой, бесполезной и, не имея слов утешения, чтобы предложить ему, я протягиваю руку и кладу ладонь ему на шею, прижимая его к себе сильнее и уткнувшись лицом в щетину на его шее. 'Я тебя люблю.' Мое заявление срывается шепотом с моего рта, как будто мой инстинкт подсказывает мне, что постоянное усиление моей любви к нему - это все, что у меня есть. Я неохотно признаю, что это так.
Уильям продолжает. «Не могу поверить, что ты был достаточно глуп, чтобы бросить это».
Сухие мускулы напрягаются подо мной в одно мгновение. 'Глупый?' - шипит Миллер, перекладывая меня к себе на колени. Я практически чувствую, как его эмоции накаляются от нашего обнаженного контакта. «Ты предлагаешь, чтобы я продолжал трахать других женщин, когда я связан с Оливией?» Его резкий угол зрения заставляет мое лицо искривляться от отвращения, как и мысленные образы ремней и…
Стоп!
«Нет». Уильям не отступает. «Я предлагаю тебе никогда не трогать то, чего ты не можешь иметь. Все это исчезнет, ​​если ты поступишь правильно ».
Правильно поступить. Оставьте меня. Вернутся в Лондон и стать Особенным.
Я не могу сдержать ярость, которая глубоко укоренилась во мне в результате слов Уильяма, особенно если он настаивает на том, чтобы быть таким придурком. «Он может забрать меня». Моя дерзость пробивается вперед, и я борюсь с хваткой Миллера, сажусь, подбираясь как можно ближе к телефону, чтобы он мог меня слышать громко и отчетливо. - Не смей начинать с этого снова, Уильям! Не заставляй меня воткнуть нож и крутить его!
'Оливия!' Миллер прижимает меня к груди, но мое неповиновение придает силу моему хрупкому телу, и я отталкиваю его, возвращаясь к телефону. Я ясно и отчетливо слышу его раздражение, но это не остановит меня.
«Я знаю, что ты не угрожаешь насилием, Оливия», - говорит Уильям, слегка смеясь.
«Грейси Тейлор». Я говорю ее имя сквозь стиснутые зубы и не получаю удовольствия от слышимого вдыхания болезненного дыхания, которое проходит по очереди. - Я ее видел? Я требую. Миллер немедленно прижимает меня к своей груди, и я начинаю отрывать его жесткую хватку от своих конечностей. - Это она? - кричу я, в безумстве ударяю его локтем под ребра.
'Блядь!' - рычит Миллер, теряя хватку надо мной. Я ныряю за телефоном, пытаясь подышать воздухом, чтобы потребовать ответа, но Миллер делает выпад вперед и прерывает звонок прежде, чем я добираюсь до него.
'Что ты делаешь?' - кричу я, отбиваюсь от его сцепившихся рук, пока он пытается схватить меня.
Он побеждает. Меня втягивает в его тело, и мои руки сжимаются в жесткой хватке. 'Успокойся!'
Мной движет чистый гнев, ослепленный решимостью. «Нет!» Во мне приливает сила, и я поднимаюсь вверх, яростно выгибая спину, пытаясь вырваться из хватки все более обеспокоенного Миллера.
«Спокойствие. Вниз. Оливия, - предупреждает он тихим шипением мне в ухо, прижимая меня к своей обнаженной груди. Наш гнев можно обнаружить по сочетанию тепла нашей кожи. «Не заставляй меня просить тебя дважды».
Мое дыхание затруднено, мои волосы в беспорядке падают на красное лицо. 'Отпусти меня.' Я с трудом могу говорить четко из-за собственного истощения.
Глубоко дыша, он прижимается губами к моим волосам и отпускает меня. Я не теряю времени зря. Я встаю с его колен и убегаю от своей холодной реальности, хлопаю за собой дверью и не замедляюсь, пока не приземляюсь в ванной в главной спальне. Я тоже захлопываю эту дверь. Затем я подхожу к ванне в форме яйца и открываю краны. Гнев, закручивающийся во мне, блокирует любые инструкции из моего разума успокоиться. Мне нужно успокоиться, но моя ненависть к Уильяму и мои душевные муки из-за матери не позволяют этого. Мои руки берут меня за волосы и дергают, гнев превращается в разочарование. Пытаясь отвлечься, я выжимаю зубную пасту на щетку и чищу зубы. Это глупая попытка избавить мой рот от кислого привкуса ее имени на моем языке.
Потратив на чистку зубов гораздо больше времени, чем это действительно необходимо, я сплевываю и ополаскиваю, а затем смотрю в зеркало. Мои бледные щеки розовые, это смесь угасающего гнева и знакомого румянца желания, который всегда присутствует в наши дни. Но мои синие глаза обеспокоены. После ужасных событий, когда мы бежали из Лондона, закопать мою невежественную голову в бездонную яму из песка было легко. Теперь меня наказывают безжалостные тряски реализма. «Запри мир снаружи и останься здесь со мной навсегда», - шепчу я, теряясь в отражении собственных глаз. Мой мир вокруг меня замедляется, когда я кладу руки на край раковины, опуская подбородок на грудь. Безнадежность просачивается в мой измученный ум. Это нежелательно, но мой измученный разум и тело не могут найти ни капли решимости среди моих эмоций.
Тяжело вздохнув, я смотрю вверх и обнаруживаю, что вода приближается к верхней части ванны, но я не спешу. У меня нет энергии, поэтому я медленно поворачиваюсь и тащу свое удрученное тело через комнату, чтобы выключить краны. Затем я вхожу в воду и погружаюсь в воду, сопротивляясь желанию закрыть глаза и погрузить лицо в воду. Я остаюсь неподвижной, рассеянно глядя через большую комнату, заставляя свой разум отключится. В определенной степени это работает. Я концентрируюсь на приятных тонах голоса Миллера, на каждом любящем слове, которое он когда-либо говорил мне, и на каждой ласке моего тела. Все это. С самого начала и до сих пор. И я надеюсь и молюсь, чтобы впереди было еще много всего.
Легкое постукивание в дверь ванной заставляет мои пересохшие глаза пересечь комнату, и я несколько раз моргаю, чтобы снова увлажнить их. 'Оливия?' Голос Миллера низкий и озабоченный. Это заставляет меня чувствовать себя дерьмом. Он не ждет ответа, вместо этого осторожно толкает дверь и держится за ручку, пока он опирается на дверной косяк и ищет меня. Он надел черные боксеры, и я вижу красное пятно на его ребрах, благодаря мне. Когда его хрустальный блюз находит меня, моя вина умножается на миллион. Он пытается улыбнуться, но в итоге опускает глаза в пол. 'Мне жаль.'
Его извинения смущают меня. 'За что ты извиняешься?'
'Все.' Он не сомневается. «За то, что позволил тебе полюбить меня. За . . . ' Он смотрит на меня и делает медленный вдох. «За то, что ты был слишком очарован тобой, чтобы оставить тебя в покое».
На моих губах появляется грустная улыбка, и я поднимаю руку, чтобы собрать шампунь, прежде чем поднести ему. - Окажи мне честь вымыть волосы? Ему нужно потерять себя в каком-то поклонении, во всем, что может укрепить наш шаткий мир.
«Ничто не доставит мне большего удовольствия», - подтверждает он, его длинные ноги сокращают расстояние между нами. Падая на колени у края ванны, он берет бутылку и брызгает себе в руки. Я сажусь и поворачиваюсь к нему спиной, чтобы дать ему легкий доступ, затем закрываю глаза, когда чувствую, как его сильные пальцы входят в мою кожу головы. Его медленные движения и забота обо мне вселяют в мои обеспокоенные кости проблеск мира. Некоторое время тишина. Моя голова массируется, мне осторожно приказывают сполоснуть, а затем он наносит кондиционер на мои волны. «Мне нравятся твои волосы», - шепчет он, не торопясь, чтобы почувствовать их, расчесывая их пальцами и мыча.
«Это нужно подстричь», - отвечаю я, улыбаясь про себя, когда его напряженные пальцы резко останавливаются.
«Только кончики». Он собирает мокрые, скользкие массы в хвост и скручивает его до бесконечности, пока все не обвивается вокруг его кулака. «И я хочу пойти с тобой». Мягко отодвигаясь, он наклоняется и приближает мое лицо к своему.