История всемирной литературы Т.5
Все бразильские писатели этого времени находились под сильнейшим влиянием европейского Просвещения. Центральной идеей, заимствованной ими из просветительской идеологии, была идея «естественного человека». В свое время рассказы путешественников, колонистов, хронистов об индейцах Нового Света (и в особенности о бразильских индейцах, не создавших государств, подобных государствам инков, ацтеков или майя, а живших родовым строем) способствовали формированию представлений о свободном и счастливом «естественном состоянии» человека. Теперь эта идея возвращается к людям Нового Света и осмысляется ими в духе их стремлений к независимости, в духе рождающегося национального самосознания. «Естественное состояние» человека предстает в бразильской поэзии в двух образных претворениях: в идеализации индейца и в идеале пастушеской жизни на лоне природы, навеянном эстетикой Аркадии. Но в обоих случаях этот идеальный образ жизни противопоставлен городскому, где господствуют нравы и обычаи, вывезенные из метрополии; человек, живущий в согласии с законами природы, будь то реальный индеец или условный пастух, противопоставлен суетному, честолюбивому, порочному человеку Старого Света.
Идеальный «естественный человек» воплощен в образе бразильского индейца в эпической поэзии Жозе Базилио да Гамы (1741—1795) и Жозе де Санта-Рита Дурана (1722—1784). Да Гама был членом римской Аркадии и под воздействием ее эстетики начал поэму о попытке иезуитов основать государство в Южной Америке. В это время из Португалии были изгнаны иезуиты, преследовали и да Гаму. Чтобы оправдаться, он перестроил сюжет своей поэмы, превратив иезуитов в коварных заговорщиков, обманувших индейцев. Теперь «Уругвай», вышедший в 1769 г., рассказывал об испано-португальской военной экспедиции против иезуитов. Внутренний смысл поэмы, однако, не изменился. И в первой, и во второй редакции истинными героями оказались не иезуиты и не португальский военачальник Андрада, а индейцы, счастливо и мирно жившие до прихода завоевателей, а теперь предпочитающие смерть рабству. Речь индейского вождя, обращенная к португальцам, — идейный центр поэмы, и это подчеркнуто звучной выразительностью стиха. Со спокойным и гордым достоинством индеец говорит о праве исконных жителей Америки на родную землю, которую отнимают поработители. Хотя в поэму да Гамы внесены некоторые реальные черточки индейского быта (например, сцена колдовства), образы индейцев идеализированы в соответствии с просветительскими взглядами писателя.
Поэма Жозе де Санта-Рита Дурана «Карамуру» (1781) основана на полулегендарной истории португальского солдата Диого Алвареша Коррейи, в начале XVI в. отставшего от своего отряда и прожившего несколько лет среди индейцев. Здесь уже европеец оказывается способным приобщиться «естественному состоянию» человечества — он обретает покой и счастье в мирной жизни на лоне природы среди добрых и справедливых дикарей, в любви преданной жены-индианки. Когда Диого Алварешу представляется возможность вернуться на родину, он посещает Европу вместе с женой, удивляющей европейцев умом и благородством поведения. В обширной поэме Дурана, выдержанной в стиле камоэнсовской эпической традиции, большое место, однако, занимает дидактический элемент — скрупулезные описания растительного и животного мира Бразилии, свод всего, что к тому времени было известно о быте бразильцев.
Полнее и отчетливее всего своеобразие бразильской литературы XVIII в. раскрывается в творчестве Томаса Антонио Гонзаги (1744—1810). «Дирсеева Марилия» Гонзаги выдержала десятки изданий в Португалии и Бразилии, а также была издана на английском, французском, немецком, итальянском, испанском, русском и латинском языках. Одно из стихотворений Гонзаги перевел на русский язык А. С. Пушкин («С португальского»), видимо привлеченный сходством судьбы Гонзаги с судьбой поэтов-декабристов.
Томас Антонио Гонзага родился в Португалии, но отрочество провел в Бразилии. Окончив Коимбрский университет, он вернулся в Бразилию, где занимал высокий пост в колониальной администрации. Блестящий юрист, он написал две работы — «Трактат о естественном праве» и «Письмо о ростовщичестве», свидетельствующие о просветительской идейной ориентации Гонзаги (он выступает против вмешательства церкви в жизнь гражданского общества). В городе Вила-Рика, где служил Гонзага, собрался кружок литераторов. Близкий друг Гонзаги, поэт Клаудио Мануэл да Коста (1729—1769), еще в 1768 г. выпустил сборник стихов в духе португальской пасторальной лирики и был горячим сторонником классицистического идеала простого стиля, подражания древним и «улучшения вкуса» (об этом он специально говорит в прологе к своим стихам). Вероятно, он и познакомил Гонзагу с эстетикой Аркадии.
Сборник стихов Гонзаги «Дирсеева Марилия» (Дирсей — условное «аркадское» имя Гонзаги), первая часть которой вышла в 1792 г., — это лирическая история любви поэта к девушке Марии Доротее де Сейшас. Историки установили реальные биографические поводы чуть ли не каждой лиры (так называл Гонзага отдельные стихотворения) этого сборника. В стихах поэтов Аркадии женские образы — Низы, Амарилис, Анарды — бесплотны и чувства к ним также бесплотны и условны. Лирическое переживание Гонзаги всегда искренно и подлинно, в какие бы эстетические одежды оно ни облекалось.
В конце 80-х годов Гонзага и Клаудио Мануэл да Коста приняли участие в заговоре «Инконфиденсии минейры». Гонзага должен был стать автором законодательства независимой бразильской республики и, возможно, ее первым президентом. Но заговорщики были преданы и арестованы. Три года, пока длилось следствие, они провели в тюрьме. Не выдержав заключения, повесился в камере Клаудио Мануэл да Коста. Гонзага и в тюрьме писал стихи — они были впоследствии изданы как вторая часть «Дирсеевой Марилии» (1799).
Заговорщикам был вынесен смертный приговор, но королева помиловала Гонзагу и нескольких его товарищей, заменив им казнь ссылкой в Мозамбик. Там, после восемнадцати лет ссылки, Гонзага умер.
Первая часть «Дирсеевой Марилии» отвечает требованиям Аркадии. Поэтическая речь Гонзаги ясна и безыскусна: он не прибегает к стилистическим фигурам, не употребляет архаизмов или латинизмов. В стих допускаются лишь требуемые вкусом эпохи мифологические образы. Эмфаза достигается рефреном или повторами, что сближает стих с фольклорным. Большая часть лир первого сборника выдержана в духе пасторальной традиции: поэт как будто набрасывает на себя легкий пастушеский костюм.
Но природа у Гонзаги не только прекрасная и добрая (как это характерно для пасторали) — гораздо чаще она разумна, мудра. Склоняя Марилию к любви, поэт ссылается на требования и уроки мудрой природы. Сама красота в понимании Гонзаги — это разумность, соответствие законам природы. Анакреонтические мотивы его лирики пронизаны ощущением естественности наслаждения, согласности с природным порядком. Природа для Гонзаги не только пейзаж и прелести сельской жизни, но и универсум, включающий в себя и человека. Это мир, живущий по определенным, познаваемым нашим разумом законам. Такое понимание природы значительно глубже того, что свойственно обычно пасторальной поэзии. Гонзага включил в пастораль рационалистическую концепцию Нового времени.
Существенно также переосмысление, которому подвергает Гонзага этический идеал пасторали — беззаботность, неприхотливость, чистосердечие отношений. У Гонзаги этот идеал обретает конкретные социальные черты. Он сторонник собственности, но не богатства. Его цель — золотая середина, обеспечивающая довольство и свободу. Свои нравственные представления он выражает уже не от имени условного пастуха, а от собственного имени. Он гордится тем, что не собирал в «железных сундуках» золото и «на улице обращался со всеми как с равными». Этический идеал Гонзаги — культ семьи, глубоких и прочных чувств, умеренной и достойной жизни, чистой совести — сближает его с сентиментализмом.
Некоторые лиры Гонзаги свидетельствуют о том, что изящный, сладостный и лукавый мир рококо сохранял обаяние в глазах поэта. Радостная чувственность, которой не стыдится поэт, заставляет нас вспомнить о настроении, господствующем в лирике Парни. Тем не менее влияние рококо в поэзии Гонзаги как бы мимолетно. Не мгновение наслаждения, но прочная семейная идиллия представляется целью существования в центральных лирах «Дирсеевой Марилии». Лишь нерушимый союз скрашивает приход старости, одряхление, лишение плотских радостей. Поэтому и интонации стихов Гонзаги более серьезны, сдержанны, медлительны, ему, в общем, не свойственны легкая грациозность и ироничность стиха.