Шелк аравийской ночи
– Странно, – пробормотал он, тоже всматриваясь в Башню молчания. У подножья с земли поднялась женская фигура в светлой одежде, выбила широкие юбки от пыли и собралась спускаться по тропе вниз.
– Одинокая парсиянка – там?
Рыжий мерин повернул к Рашиду красивую голову, и араб прошептал ему несколько ласковых слов, погладил по лбу и ноздрям.
– Это не парсиянка, – сообщил он Али. – Она одета как чужеземка.
На первый взгляд Рашид был увлечен лошадью, но Али заметил искры в его глазах и смог прочитать по лицу, что́ он замыслил. С озадаченностью и ужасом Али смотрел то на англичанку, чье платье так контрастно выделялось на фоне окаменевшей лавы, то на своего предводителя.
– Ты же не собираешься…
– У чужеземцев из женщин здесь только жены солдат, – спокойно объяснил Рашид. – А я сказал, что мы должны поразить их в самое слабое место.
Али кивнул и одарил брата широкой улыбкой.
– Отличный план!
Посмотрев через плечо, он схватил свою лошадь за уздечку.
– Нам надо спешить!
Рашид покачал головой и знаком велел Али возвращаться вслед за ним к остальным.
– Незачем спешить. Она еще вернется.
Его глаза следили за светлой точкой у черных скал – она быстро удалялась, становясь все меньше и меньше, – как будто даже на таком отдалении мог снова увидеть жест, которым женская фигурка недавно решительно вытерла глаза и щеки.
– Или провалиться мне на этом самом месте, – пробормотал он.
– Дай мне, пожалуйста, денег, – обратилась тем вечером Майя к Ральфу, когда он вернулся из казино намного позже окончания службы. – Мне нужно траурное платье, и я хочу съездить к семье. Сейчас мы нужны друг другу, как никогда.
Он растерянно посмотрел на жену, удивившись ее просьбе и пробудившейся в ней силе, питающей такую решимость. Потом опустил голову, повернулся и нетвердой рукой налил себе стакан бренди. Майя встала и подошла к нему ближе.
– Ральф?
Он сделал несколько больших глотков.
– У меня ничего не осталось, – наконец услышала она.
– А много мне и не надо, – спокойно возразила Майя. – Я закажу совсем простенькое платье, здесь это недорого, и поеду не первым классом.
Ее муж выпил еще. Майе показалось, между глотками она различила что-то насчет долгов и клуба.
– Прости, что? – Ее вопрос прозвучал угрожающе тихо и недоверчиво, почти гневно.
– Никаких проблем, – он повернулся и небрежно упер локоть в стену, – через несколько дней мне обязательно повезет, я оплачу все долги, и ты сможешь поехать!
Он пытался говорить убежденно, но скорее походил на школьника, пытающегося избежать наказания.
– Как ты мог? – только и смогла произнести Майя, устало вернулась к стулу и, опустившись, уткнулась лбом в сжатые кулаки.
«В народе Аден еще называют «глаз Аравии». Я надеюсь, он поможет тебе наконец раскрыть глаза и прозреть», – вспомнились ей слова Ричарда.
Она подняла голову, внимательно посмотрела на Ральфа и, возможно, впервые увидела, кто он на самом деле: мужчина, способный бороться лишь с вражескими солдатами, но беспомощный в бою с житейскими трудностями и превратностями судьбы. Он задернул реальность с острыми краями мягким занавесом иллюзорного мира опьянения, наслаждаясь иллюзией безопасности за карточным столом в этом маленьком, обманчивом мирке, где, как ему казалось, он мог стать повелителем игры и удачи. Майя его не винила: он никогда ни в чем ее не обманывал, никогда не изображал из себя большего, чем был на самом деле. Это ее и только ее вина – в пылу влюбленности и противостояния с семьей она не нашла времени приглядеться к нему до того, как сбежала с ним, совершив самую большую ошибку в своей жизни.
Возможно, Ральф разглядел на ее лице оттенок сочувствия, потому что, когда Майя устало поднялась и собралась идти в спальню, он с ненавистью бросил ей вслед:
– Могла бы попросить помощи у своего замечательного дружка Бертона!
Майя недоуменно на него посмотрела.
– Да, он вернулся, правда, без блеска славы, а в качестве пациента Штейнхаузера! Еще в Бербере на их лагерь напали сомалийцы. Спика взяли в плен, но, несмотря на тяжелые раны и большую потерю крови, он смог бежать. Другой лейтенант жизнью поплатился за халатность Бертона: лагерь недостаточно хорошо охранялся. Но сам Бертон тоже получил по заслугам, острие копья пронзило его прямо в лицо! И это еще цветочки по сравнению с тем, что устроят Коглан и Плейфер, когда расследуют этот случай, – в армии у него точно больше не будет никаких перспектив!
Ральф стукнул пустым стаканом об стол и, пройдя мимо Майи в спальню, в полном обмундировании растянулся на кровати. Майя пристально смотрела в одну точку, обхватив себя руками. Ее вдруг пробрал озноб.
8
– Мне очень жаль, но он не хочет вас видеть.
Доктор Штейнхаузер с сочувствием наблюдал, как на лице Майи угасает надежда, вспыхнувшая, когда он открыл дверь, выслушал ее просьбу и исчез за темными деревянными дверьми в задней части дома, чтобы сразу вернуться. Посетительница явно была разочарована и встревожена. Майя кивнула, расстроенно поджала подбородок и принялась разглядывать переднюю, избегая смотреть на доктора: квадратная комната, на светло-желтых стенах – шкуры животных и фотографии в рамочках. Оконные рамы из того же дерева, что и двери, входная и между комнатами, два простых стула с плетеными спинками и сиденьями из тростника и кривоватый столик в углу, на нем стопка писем. В сущности, другого она от Ричарда и не ожидала, когда на следующий день отправилась его навестить в дом доктора Штейнхаузера на окраине города.
– Это… это очень опасно? – спросила Майя. Доктор Штейнхаузер помедлил, и она спешно добавила: – Я из семьи врачей – можете спокойно говорить все, как есть.
По мальчишескому лицу Штейнхаузера пробежала дружеская улыбка, и он слегка качнул головой.
– Наконечник копья с рыболовным крючком проник вот сюда, – он прикоснулся кончиком указательного пальца к левой скуле, – пронзил нёбо вниз по диагонали, сломал несколько коренных зубов и вышел наружу, – другим пальцем он прикоснулся к правой щеке, – здесь, внизу. К сожалению, меня не было в городе, когда его принесли с причала в отель, но дежурный врач отлично поработал. Ему еще трудно есть, пить и говорить из-за открытых ран, но температура уже почти спала, и я уверен, скоро все заживет.
Он сделал паузу, раздумывая, стоит ли дальше рассказывать о состоянии его друга и пациента – о том, что беспокоило его, доктора, куда сильнее открытых ран на лице Ричарда. Но не решился сообщать о половой болезни в прогрессирующей стадии молодой даме, пусть и из семьи врачей. Не желая тревожить Майю, он умолчал и о своих опасениях, что ослабленный организм Ричарда мог быть погублен влажной горячей погодой грядущего месяца, как и эпидемией коклюша, вспыхнувшей в городе.
– Можете попробовать еще раз на следующей неделе. Возможно, он станет любезнее, когда процесс выздоровления продвинется.
Без особой надежды Майя кивнула и молча ушла.
Но все же неделю спустя вернулась – все семь дней она боролась с собой, собираясь продать на рынке бабушкин медальон, но так и не смогла оторвать его от сердца. На этой неделе Майе исполнилось двадцать два, хотя Ральф даже не вспомнил о дне рождения, а Ричард Фрэнсис Бертон покинул Аден, отправившись назад, в Англию.
– Он оставил вам это, – сказал доктор Штейнхаузер, передавая Майе письмо. Она нетерпеливо разорвала конверт.
Майя!
Ты, конечно, обидишься, что я не захотел тебя видеть. Но с моими ранениями я выглядел и выгляжу не слишком привлекательно (впрочем, как и всегда, хотя добрый Стиггинс обещал мне, что останутся впечатляющие шрамы), а из-за позора несостоявшейся экспедиции не могу смотреть тебе в глаза, хотя моей вины в неудаче нет. Коглан, который даже пустил слезу у постели больного Спика, как мне сообщили, считает иначе, как и Плейфер и компания. Они хотят наказать меня, окончательно испортив мою и без того хромую карьеру. Но это не единственная причина, почему после возвращения в Англию я хочу подать заявление на службу в Крыму, в надежде проявить себя на войне и заслужить давно ожидавшее меня повышение. Можешь называть меня сентиментальным – но столь переоцененный патриотизм тут ни при чем, дело исключительно в памяти о твоем брате.
Адье и до лучших времен,