Маяк в Борсхане
Чиркнув крыльями по испуганному небу, штурмовики сделали очередной разворот. На этот раз они шли еще ниже – казалось, заостренные кромки плоскостей срежут крыши домов, сбреют верхушки деревьев и срубят головы тем, кто хоть немного возвышается над поверхностью земли. Но таких, практически, не было. Все племя распростерлось на жухлой выгоревшей траве, забилось под деревья, спряталось в камнях. Искаженные лица, остекленевшие глаза, открытые рты… Мужчины бросили оружие и впали в транс, женщины кричали, дети плакали.
Только могущественный и смелый пришелец, гордо выпрямившись на дрожащих ногах, стоял посередине поляны и, воздев руки вверх и в стороны, оберегал неразумный народ нгвама от хищных железных птиц. Именно благодаря ему, на этот раз, все обошлось благополучно: грохот реактивных двигателей исчез вдали и больше ничего не случилось – самолеты растворились в небе и уже не вернулись.
– Большой Бобон веело! Бобон веело! – восторженно скандировала окружившая меня радостная толпа. Многие опустились на колени, некоторые, приблизившись вплотную, трогали мою одежду и пытались потереться носами о руки.
– Большой Бобон веело!
На языке нгвама слово «веело» означает высшее проявление смелости, мужества, самопожертвования и отваги.
Я гордо распрямил спину и даже приподнялся на цыпочки, чтобы все племя могло видеть своего героя. Все-таки дикари борсханских джунглей ценили меня гораздо выше, чем коллеги, друзья и знакомые в Москве. Не говоря уже о начальниках. Причем, оценка эта была всесторонней: тут я и Большой Бобон, и веело…
Я снисходительно улыбался, принимая восхваления. Никто не знал, чего мне стоило это испытание – чуть штаны не намочил. Правда, «чуть» не считается.
Через несколько минут внимание аборигенов переключилось: они с возбужденными криками показывали вверх – туда, где раньше находилось капище Макумбы. Даже с большого расстояния было видно, что там все уничтожено. Рухнул зловещий Черный палец, обломки окружающих скал засыпали всю площадку, статую злого духа наверняка снесло в пропасть. Вряд ли уцелел и его служитель Анан.
– На колени перед Большим Бобоном! – это уже закричал появившийся откуда-то Твала.
Сейчас он не был похож на вождя племени. Обычный старый, потрепанный жизнью абориген. Без боевой раскраски, без головного убора из перьев, без жезла – символа власти, без даже той самой трубочки – ее отсутствие наглядно выдавало обман и подтверждало мои предположения о том, что он злоупотребляет служебным положением и безосновательно преувеличивает свои достоинства. Но подданные беспрекословно выполнили его команду и снова повалились на колени.
– Твой президент оказался могущественней Макумбы и жреца Анана, – сказал Твала. – Их больше нет. Народ нгвама достаточно силен для того, чтобы поклоняться сильному Богу. Назови имя своего Бога!
Как всегда, вождь Твала путал реальность и вымысел. А точнее, реальную силу президента США и силу вымышленного Бога, который якобы наслал самолеты на его племя. Но, в конце концов, мне это было на руку. Надо только придумать красивое и звучное имя…
Я задумался. Идея пришла неожиданно, и мне понравилась.
– Моего Бога зовут Юджин, – гордо сказал я, еще больше выпятив грудь. – Отныне он будет и вашим Богом.
– Да будет так! – Вождь Твала приложил к груди соединенные ладони и коснулся их подбородком. – Мы будем поклоняться ему так же верно, как служили Макумбе. У него всегда будут богатые дары…
Я одобрительно кивнул.
– Хорошо. Но ему надо будет поставить изваяние. Каждый Бог должен иметь материальную оболочку. Должен иметь тело.
Вряд ли вождь Твала понял, что такое материальная оболочка. Но общий смысл моих слов распознал верно.
– Мы поставим тотем. Красивый тотем, – охотно подтвердил он. – Ты укажешь нам подходящее место?
– Да, конечно, – сказал я. – Оно должно быть не таким мрачным, как Черное ущелье. Потому что Юджин – это добрый Бог, который пошлет народу нгвама много дичи, рыбы, фруктов. Но Юджин не любит человеческих жертвоприношений!
Окружившие нас туземцы слушали внимательно и почтительно.
– Вам придется отказаться от этого обычая. Можете приносить в жертву только птиц, рыб и животных. Приносить в жертву людей отныне – табу! Очень строгое табу!
– Хорошо, – сказал вождь Твала и смиренно склонил голову, как будто я и был великим Богом. В этот день он неотступно ходил за мной по пятам. И даже в хижине сидел на пороге и не спускал с меня глаз. При нем я сел за рацию и вызвал американского резидента.
– Спасибо, старик, – сказал я. – Спектакль удался на славу. Меня уже не собираются есть. Наоборот, я в большом почете. Вождь Твала сидит на полу и смотрит, как прирученная собачка.
Вождь Твала действительно то смотрел на меня, то осматривался по сторонам. При всей своей продвинутости он явно не понимал, как можно разговаривать с тем, кого нет поблизости.
– Я твой должник. Ты меня здорово выручил, Юджин!
Вождь Твала упал на пол и закрыл лицо руками. Но глаза смотрели сквозь неплотно сдвинутые пальцы.
– Ладно, – снисходительно сказал резидент. – Как говорят в России: «Долг платежом красен!»
– Ничего себе! С каких это пор ты стал изучать русские пословицы, Юджин?
Глаза Твалы зажмурились, очевидно, от благоговейного ужаса.
– Да так, прочел случайно в одной книжке.
Гм… Странно.
– Еще раз спасибо, Юджин.
Я выключил рацию.
Твала проявил признаки жизни.
– Неужели ты говорил с… С самим…?
Он не смог произнести имя, только показал пальцем вверх, на крышу из пальмовых листьев.
– Конечно, с Юджином. Ты же слышал. Я сказал, что ты будешь отвечать за его тотем.
– Да, я слышал, – дрожащим голосом сказал вождь Твала. – Его тотем не будет ни в чем нуждаться!
– Иначе тебя постигнет судьба Макумбы! – нагнал холоду я.
1500 метров над Африканским континентом.
Борт «Ту-95 РЦ»
В «Ту-95 РЦ» герметизирована только пилотская кабина. Зачем отапливать и поддерживать нормальное давление в огромном фюзеляже: при необходимости можно защитить только наиболее чувствительные приборные блоки, это гораздо экономичней…
Поэтому Симаков вначале снизился до полутора тысяч метров, и только тогда бортинженер Высоков впервые за весь полет открыл дверь и вышел в не успевший прогреться, выстуженный, как морозильная камера, покрытый инеем фюзеляж. За ним без особой охоты пошел Заносов: командир послал его для подстраховки. Только в кино все рвутся в самое пекло и готовы вылезти даже на самолетное крыло, в реальной жизни находится не много желающих рисковать. И вряд ли можно осуждать людей за то, что они, в большинстве своем, не герои.
Здесь грохот и вибрация были вообще непереносимы, а от холода начали стучать зубы.
«Ничего, сейчас потеплеет», – машинально подумал Высоков, хотя не это сейчас было главным.
Достав из чемоданчика с инструментами гаечные ключи, штурман и бортинженер быстро отвинтили люк для регламентных работ, за которым открылся темный проем. Высоков посветил туда фонариком.
Крыло внутри выглядело как приплюснутый тоннель с косой крышей. Метра два в ширину, сантиметров семьдесят высотой, все в переплетении трубопроводов, кабелей, проводов…
Вдруг в темноте раздалось какое-то шевеление, громкий скрип, скрежет, тут же в крыло проник свет и резкий ветер, а впереди стало как будто свободней. Командир выпустил шасси. Это, конечно, еще больше уменьшило скорость и увеличило расход топлива, но подобраться к двигателю стало легче.
– Ну, Вася, будь наготове! – сказал бортинженер, хотя вряд ли мог бы уточнить, что он имеет в виду.
Заносов тоже ничего не понял. Но ему было достаточно того, что лезть в эту зловещую щель предстоит другому.
– Давай, Петя, с Богом! – Он хлопнул напарника по напряженной спине.
Высоков неуклюже пролез в щель и, стоя на четвереньках, принялся с трудом протискиваться в глубину крыла. За собой он тащил тяжелый аварийный чемоданчик.