Они студентами были (СИ)
— Иногда мне просто интересно: тут вообще хоть кого-нибудь интересует мнение исполнителя? — риторически вопросил последний. — Может, я сегодня не в голосе?
— Дружище, так что ж ты молчал? Я б специально для тебя бутылочку тёмного прихватил. Подогретое тёмное — лучшее средство от проблем с горлом!
— Угу, и поэтому лично ты предпочитаешь лечиться молоком с маслом и мёдом. Ладно, хватит лирики. В связи со всеми обстоятельствами, стол надо переносить в комнату.
— Ща! — Олег передал гитару Вальке. — Валёк, береги как зеницу ока. Девушки, прошу: занимайте лучшие места, а мы с Серым пока мебель потягаем.
До этого вечера пессимистичная часть Валькиной натуры была железно уверена: повторение декабрьского чуда ей в принципе не грозит. Жизнь показала, что он сильно заблуждался, хотя присутствие представительниц прекрасной половины человечества внесло в посиделки некоторые перемены.
— Олег, я же просила!
— Настенька, солнышко, ну нельзя же сидеть как бедная родственница, с пустой тарелкой! Не хочешь — не ешь, пускай торт просто рядом полежит.
— Ну, Воевода! — Настя надулась. — И вообще, я тебе не «солнышко»!
Серый страдальчески возвёл глаза к потолку и положил другой кусок «Наполеона» в тарелку к Маргоше, на что та лишь печально вздохнула. Валька из последних сил старался сохранять серьёзный вид — так забавно было наблюдать за внутренней борьбой девчонок.
Под чай и трепотню торт постепенно исчезал. Сидящие на диете гостьи незаметно для себя уплетали уже по второй порции сладости, соловьём разливавшийся Олег клал себе третью, да и самому Вальке пора было тянуться за добавкой. Он посмотрел на стол перед собой и изумлённо моргнул: на тарелке лежал большой, нетронутый кусок. «Я что, забыл, как его положил?» — растерянный Валька случайно встретился глазами с Серым, и тот улыбнулся самыми краешками губ: ешь, мол, настоящий студент. Твой праздник.
— Стол заказов открыт, — к обществу присоединилась чёрно-алая гитара.
— Серёж, а давай про любовь, — мечтательно вздохнула Марго. — Про настоящую.
— Про настоящую, — Серый нахмурил лоб. — Ну ладно.
Для меня нет тебя прекрасней,
Но ловлю я твой взор напрасно,
Как виденье, неуловима,
Каждый день ты проходишь мимо.
Гитарист пел негромко, словно сам себе, но с такой неподдельной нежностью, которую в нём трудно было угадать. На припеве же его голос окреп отчаянной решимостью, и от этого по спине у Вальки наперегонки побежали крупные мурашки.
А я повторяю вновь и вновь:
Не умирай, любовь, не умирай, любовь, не умирай, любовь!
После того, как затих последний отзвук мелодии, в комнате ещё добрых полминуты стояла потрясённая тишина.
— Ой, Серёжа… — шёпотом нарушила молчание Маргоша, а Настя просто смотрела на исполнителя огромными, немигающими глазами и прижимала к губам ладошку, будто боялась что-то сказать.
***
— Вот это ты дал, дружище. Даже я офигел.
Серый пожал плечами, раскуривая сигарету.
— Для Настюхи пел, верно?
— Верно.
— Думаешь, она поняла, что ты хотел передать?
— Естественно. Твоя девушка, — Серый умышленно упустил слово «бывшая», а Олег его не поправил, — отнюдь не дура и прекрасно знает: я тебе никогда дорогу не перейду. Значит, лирический герой песни — кто-то другой, и остаётся всего лишь сложить два и два, чтобы получить ответ об истинном подтексте.
— Серёг, — Олег незаметно запнулся. — Думаешь, получится?
— Куда оно денется. Просто не форсируй события.
***
На следующее после посиделок с тортом утро Валька уехал домой. Родной город встретил его метелью и пустынной автостанцией; впрочем, на что-то другое он даже не рассчитывал. До дома было пятнадцать минут ходу, поэтому не имело смысла ждать маршрутку посреди снежной круговерти.
— Валя! — всплеснула руками мама. — А Рома только-только тебя встречать вышел!
— Автобус раньше приехал, — но он всё равно почувствовал себя виноватым. — Я пойду, догоню?
— Ох, да, давай. Я пока ужин подогрею. Ты же голоден?
— Как настоящий студент, — вымученно улыбнулся Валька.
Отчима он догнал на середине дороги до станции. Окликнул, объяснил, что случилось, и заработал короткую брюзгливую гримасу, так не подходящую к мужественным чертам лица Романа Игоревича.
Они вернулись к уже накрытому столу. Валька ел, не отрывая взгляда от тарелки и плохо чувствуя вкус коронной семейной лазаньи. Причина была проста: заметная округлость живота хлопотавшей вокруг мужчин мамы.
— Как сессия? — вынужденно проявил любопытство глава семьи.
— Две четвёрки, две пятёрки.
— Умница мой! — мама ласково поцеловала сына в макушку. — Но отощал-то как! Ты же говорил по телефону, что нормально питаешься?
— Я нормально питаюсь, — как же так, почему даже остатки с барского стола соседей сейчас кажутся вкуснее любимой еды?
— Валентин, мы бы хотели обсудить с тобой один вопрос, — начал отчим, но мама его оборвала: — Рома, дай ребёнку спокойно поесть. Все вопросы завтра.
«Завтра», — Валька отговорился усталостью с дороги и после ужина сразу ушёл в свою комнату. О чём они могут с ним говорить? Он ничком рухнул на постель. Мягкая, совсем отвык — в общаге у него на сетке лежала дверь, жёсткость которой весьма слабо скрывал тонкий матрас. «Завтра, всё завтра».
В дверь тихонько стукнули.
— Солнышко, как ты? — мама присела на край кровати.
— Хорошо. А ты? Как прошло твоё, — заминка, — сохранение?
— Всё хорошо, это была всего лишь перестраховка.
— Почему ты мне не сказала? — Валька и сам не был готов к прозвучавшей в голосе муке.
Мама отвела глаза. Разгладила лежащие на коленях полы халата.
— Всё думала: ты приедешь, и мы тебе скажем. По телефону такие вещи плохо рассказываются.
«Так почему ты меня не позвала?!» — какая теперь разница?
— Когда срок?
— В конце июня, как у тебя.
Валька скрипнул зубами: вот только не надо таких сравнений.
— И кого ждёте?
— Пока неизвестно. Не «ждёте», Валь. Ждём.
Лучше вытерпеть неделю издевательств Олега, чем один этот разговор!
— Мам, а о чём отчим хотел поговорить?
Снова заминка. Плохой, отвратительный признак.
— Валюш, мы собираемся делать ремонт и начать хотели бы с твоей комнаты. Разберёшь свои вещи по ящикам?
Всё. Дома у него больше нет.
«Семья же… Поверь мне на слово: то, что она у тебя есть, любая, намного лучше, чем если бы её не было».
— Конечно, разберу, — Валька отвернулся к стене. — Конечно.
Оказывается, у него столько вещей. Валька смотрел на вывороченные, изнасилованные недра письменного стола и тумбочки. Тетради, папки с какими-то бумажками, школьные учебники, несколько недособранных моделей самолётов, пучок письменных принадлежностей. «Мне что-нибудь из этого нужно?». Валька стиснул челюсти и вместо картонной коробки принёс с кухни пакет для мусора.
Книги — в семейную библиотеку, прочую макулатуру — на свалку. Туда же модельки, игрушки, сломанный калькулятор, привезённые когда-то с моря камушки. Кассеты зарубежной эстрады — в зал к магнитофону. Секретный блокнот с дневниковыми записями Валька отложил в сторону: потом сожжёт, не читая.
— Здравствуй, последний герой, — шептал он себе, выбрасывая прошлое на помойку. — Доброе утро тебе и таким, как ты. Здравствуй…
Ему хватило половины дня.
— В шкафу вещи остались, летнее в основном, я потом заберу.
— Валь, перестань! — маме было очевидно неловко. — Тебя же никто не выгоняет.
«Правильно. Не выгоняет. Я сам ухожу».
Во время разбора тумбочки в самой её глубине нашёлся конверт с некой суммой. Премия за прошлогоднее второе место на областной олимпиаде по географии, «подарок» от местного депутата, прилагавшийся к серебряной медали, сэкономленные на школьных обедах деньги. В общей сложности, должно было хватить и на билет, и на худо-бедное житьё до стипендии.