Скрипка для дьявола (СИ)

Художник опрокинулся навзничь и больше не встал.
- Бьерн…- я начал уже было приподниматься, намереваясь привести его в чувство, но вдруг снова оказался сидящим на земле, ощущая впивающиеся мне в рот губы и теплый капкан пальцев на своем лице.
Короткий, но глубокий поцелуй и я с удивлением и шоком понял, что это Матис. Судорожно поймав ртом воздух, словно задыхаясь, он вновь приник к моим губам каким-то дрожащим, горячечным лобзанием. Это было похоже на бешеный ураган, на безумие, на бездну беспросветного отчаяния.
Я и не заметил, как он послушно лег в мои объятия, словно инструмент в предназначавшийся ему футляр.
«Горячо… ошеломляюще…» – вот что вертелось у меня в голове, пока я – все еще пьяный от внезапно нахлынувшей страсти, пил из его губ виноградный хмель, вцепившись пальцами в черные волосы на затылке. Густые и шелковистые. Мягкие и влажные губы. Прерывистое частое дыхание. Великолепное мальчишеское тело в моих руках…
«Какого черта, НЕТ!»
- Матис, ты пьян, прекрати! – сказал я, с огромным усилием отстраняясь от него. Но распаленный Канзоне, похоже, меня не послушал, или был не в состоянии услышать, продолжая свою адскую ласку, касаясь соблазнительно горячими устами моих шрамов, подбородка и губ. Маска, сорванная нетерпеливыми пальцами, валялась на песке. – Стой…Тебе нужно успокоиться… И…мне тоже... – моля свой разум остаться со мной еще хотя бы на минуту, я поднял безумца на руки и понес к реке. Матис был слегка тяжеловат ввиду своего роста и более крепкого телосложения, чем твое изящное существо, Лоран.
Но до воды было рукой подать и потому я без труда переместил его туда.
Оказавшись же по пояс в реке, мне и вовсе не пришлось прикладывать никаких усилий.
Потерявший на несколько мгновений сознание, все еще находившийся в пьяном бреду Матис, стоя в ледяной воде, вцепился мне руками в плечи, дрожа и не понимая, откуда взялся такой режущий холод и что происходит.
Я же, умывшись, наконец немного пришел в себя и смог частично справиться с животными инстинктами, которые по неосторожности пробудил во мне этот парень.
- Матис. Матис, тебе плохо? Ты слышишь меня? – я взял его лицо в ладони, пытаясь в сумерках разглядеть хоть что-нибудь, что дало бы мне понять его состояние.
Совершенно расслабленная мимика: полуприкрытые веки со смутно блестящими из-под ресниц глазами, спокойный изгиб бровей. Лишь нижняя челюсть была напряжена ввиду испытываемого им холода – едва ли не стучали зубы. Мне казалось, что он пребывает в трансе или шоке.
- Давай же – очнись! – я зачерпнул ладонью воды из реки и умыл его раз, потом другой. И, похоже, Канзоне начинал понемногу приходить в себя. Пора было на берег, пока дело не дошло до пневмонии.
- Вот так. Пойдем, – я потянул его к суше и юноша пошел, но словно не понимая, что делает. Я очень хотел верить, что он не отдавал отчета своим действиям до этого момента. Почему-то мне было страшно подумать, что всего пару минут назад я держал его в своих руках и испытывал сладость запретного удовольствия от его податливых, жадных губ и чуть шероховатых, на удивление приятных прикосновений явно узнавших немало работы рук. Это было так непривычно и неожиданно, что я не мог поверить в произошедшее.
На берегу я поднял с песка соскользнувший во время борьбы с Бьерном плащ и укутал в него Матиса. Мимоходом осмотрев своего приятеля-пьяньчугу, я понял, что он просто спит – напился вусмерть.
От этого у меня на душе немного полегчало, и, решив вернуться за ним позже, я отвел своего подопечного в дом Ганна.
Матис был похож на куклу и, казалось, находился в полусне.
Пока я искал сухие полотенца, он успел заснуть, сидя на стуле и склонив голову, чем привел меня в ступор окончательно.
- Проснись, эй! – я потряс его за плечо, но тщетно. Парень спал, как убитый.
Вздохнув, я развернул промокший насквозь плащ. Стараясь сохранять спокойствие, принялся расстегивать пуговицы на прилипшей к телу рубашке. Похоже, сегодняшний инцидент оказался для меня слишком большой неожиданностью, раз я так нервничаю, хотя никогда ранее за собой такого не замечал.
 
Матис и впрямь оказался очень красив, редкостно пропорционально сложен, словно античная статуя. Бьерн не ошибся, выбирая себе модель для портретов: красивая, достаточной длины и изящества шея, рельефный абрис ключиц, в меру развитый плечевой пояс и средней мускулистости руки. Совершенно соблазнительный торс, плавно перетекающий в отточенные верховой ездой бедра и ноги, взглянуть на которые я не осмелился, опасаясь появления у себя совершенно нежелательных мыслей.
О да, мальчишка был прекрасен. Только он не Марио Миннити, а я – не Караваджо.
Проснувшись на следующее утро в поместье Сарон, я ощутил легкую головную боль.
«Странно, вроде немного выпил», – подумал я, приподнимаясь на постели и проводя рукой по лицу. Ощутив ребристую гладкость шрамов, вздрогнул. Я так и не привык к своему нынешнему уродливому облику, и каждый раз, касаясь собственного лица, не узнаю на ощупь его правую сторону.
Подумав, в какой бы ужас пришел Матис, узнав, что целовал этот гротескный лик, я даже рассмеялся. Скорее умру, чем расскажу ему о его вчерашнем порыве. Он наверняка не помнит ничего.
Я не стыжусь своей внешности. Это значило бы стыдиться себя самого, но прекрасно понимаю, что испытывают люди, видя подобные увечья – осознание ненормального. Многие из них боятся проявления не нормы, даже сами того не ощущая. От этого сложнее войти к ним в доверие и наладить контакт.
Многие боятся видеть свой безвозвратно изменившийся облик, я же смирился с этим. Но не могу не признать, что он изрядно мешает мне.
Вечером, возвращаясь с ближайшей почты, откуда еженедельно отсылал вести Люсьену, в ответ получая новости из Парижа, я встретил Бьерна. После вчерашней вакханалии вид у него был изрядно потрепанный – опухшее лицо и мешки под глазами.
- Привет, вид у тебя не очень. – сказал я, обменявшись с ним рукопожатием.
- Зато у тебя все с этим в порядке. – отозвался он и я, вспомнив про свои шрамы, хмыкнул. Одинаково кошмарный вид. – Куда путь держишь?
- На почту ходил, – ответил я. – Домой письмо отослать. А ты?
- Я узнавал у Фишера – он имеет дело с местными торговцами – где можно выгодно продать картины или что-то вроде этого. Назвал мне несколько мест, завтра пойду и попробую выручить что-нибудь за…
- Погоди, ты хочешь продать свою последнюю картину? – прервал его я. Ганн удивленно уставился на меня:
- Да, а что?
- Странно, я думал, она тебе нравится.
- А она мне и нравится, – невозмутимо подтвердил художник, – Более того – это шедевр! Именно поэтому я и хочу ее продать. Хочу посмотреть, чего стоит мое мастерство.
Я ничего не ответил на это, ибо, несмотря на множество неизданных сонетов, этюдов и рондо – которые хотел оставить только для себя, точно также выпустил в свет, продал гораздо большее количество своих творений, что сейчас играют в различных гостиных и залах богатых домов и салонов.
Для Ганна это было лишь способом выжить. Любовь к своим творениям тут не при чем. Однако, ее не могло не быть. Это просто невозможно.
- Кстати, приятель, не поможешь мне с перемещением? – спросил Бьерн, вырывая меня из своих размышлений, – Полотно довольно большое.
- Конечно, – ответил я, за что Ганн поблагодарил меня в своей обычной манере – с широкой улыбкой хлопнул по плечу.
На следующее утро мы встретились там, где и было запланировано – на перекрестке, неподалеку от дома австрийца.
К моему удивлению, Бьерн был не один. Другой конец деревянной рамы, на которую был натянут холст с картиной, держал Матис. Совершенно сонный вид говорил о том, что его разбудили ни свет ни заря, осчастливив вестью, что впереди его ждет целый день в качестве носильщика.
- Здоро́во. Ты посередине держать будешь. – сообщил мне Ганн. Я кивнул.