Мы – плотники незримого собора (сборник)

Во всяком случае, так показалось Бенджамину, который смирно просидел первый в своей жизни церковный час. Глаза у него не слипались, рот не зевал.
Преподобный Клю, заметив лучезарную улыбку и горящие глаза мальчика, иногда поглядывал на него по мере того, как отслеживал генеалогию зверья с Люцифером – черным пастухом во главе своры.
После полудня выпущенные из Бестиария прихожане еще дымились от головокружительного катания по Аду. Они неуверенно переступали с ноги на ногу и щурились на солнце после того, как узнали о допотопных мясорубках больше, чем хотелось. Все, кроме Бенджамина, который открыл для себя преподобного, оглушенного собственным красноречием, и орудовал рукой как рукояткой насоса в надежде, что из уст божьего человека хлынет новая порция звериных чудес.
– Преподобный отец, чудища! Вот здорово!
– Все же не нужно ставить свечки чудовищам как людям, – молвил преподобный, старясь не сбить проповедь с пути истинного.
Бенджамин не сдавался.
– Мне понравились ваши слова про исполнение желаний. Это правда?
Преподобный чуть не вздрогнул от мальчишечьего взгляда, пылающего, как сигнальная ракета.
– Что именно?..
– Ну, если кому-то ужасно хочется, чтобы что-то произошло, то оно происходит? – пояснил Бенджамин.
– Если, – встрял дед, чтобы спасти преподобного от своего отпрыска, – если ты жертвуешь бедным, правильно молишься, аккуратно делаешь уроки, убираешь свою комнату…
На этом воображение деда иссякло.
– И так хватает, – сказал Бенджамин, переводя взгляд с деда-утеса на пригорок-преподобного Клю. – А что надо делать в первую очередь?
– Господь пробуждает нас каждый день, чтобы мы делали свою работу, сынок. Я выполняю свою работу – священническую. Ты – свою – мальчишескую – быть готовым желать и становиться!
– Желать и становиться! – возликовал Бенджамин, зардевшись. – Желать и становиться!
– После исполнения повседневных обязанностей, сынок, после обязанностей.
Но Бенджамин, воодушевленный, сорвался с места, замер, вернулся, ничего не слыша.
– Преподобный отец, ведь этих чудовищ создал Бог?
– Да, сынок, Он их создал.
– А вы спрашивали себя, зачем?
Дед положил руку на плечо Бенджамину, но Бен не почувствовал.
– Зачем Богу понадобилось сначала создавать динозавров, а потом от них избавляться?
– Неисповедимы пути Господни…
– По мне так слишком уж неисповедимы, – сказал Бен, невзирая на лица. – Кому бы помешало, если бы у нас в Грин-тауне, штат Иллинойс, завелся свой собственный динозавр, который вернулся обратно и никогда не вымирал? Кости – это, конечно, круто. Но всамделишный! Вот была бы красота!
– Я и сам неравнодушен к монстрам, – признался преподобный.
– Как вы думаете, Господь создаст их заново?
Преподобный понимал, что разговор катится в болото, в котором ему не хотелось погрязать.
– Я знаю одно: если умрешь и попадешь в ад, то чудовища или их подобия будут там дожидаться тебя.
Бенджамин просиял.
– Мне уже почти захотелось помереть!
– Сынок… – укоризненно сказал преподобный.
Но мальчика и след простыл.
Бенджамин летел домой, чтобы насытить желудок и зрение. Он разложил на полу с полдюжины раскрытых книг и посмеивался вполголоса от удовольствия.
Вот они – звери всех библейских поколений. И из Бездны. Как она ласкает слух! Мальчик твердил это слово с воскресного обеда в два часа до субботнего тихого часа в четыре. Бездна. Бездна. Глубокий вдох. И выдох. Бездна.
И бронтозавр родил птеранодона, и птеранодон родил тираннозавра, и тираннозавр родил полночного парящего змея – птеродактиля! И… так далее, и тому подобное, et cetera!
По мере того как он перелистывал увесистый семейный фолиант, с его страниц вставали левиафаны и древние создания, а когда он переселялся в Ад и снимал там комнату, вдруг появлялся Данте и указывал перстом своим то на один кошмар, то на другой, и то на змея, то – на кольцом свернувшегося гада – и все они – ближайшие дядья и тетки из Канувшего времени, из чуждой крови, из враждебной плоти. От зрелища такого у кого угодно забегают мурашки по спине. О, вы, что канули с лица земли, вернитесь! Любимцы, что некогда лежали у ног Господних, но изгнаны им были за изгаженный ковер. О, домашние питомцы из клубящегося мрака и кипящей тьмы, чей глас способен распахнуть ворота настежь и выпустить наружу страх и ужас! Возопите! Издайте стон из… Бездны!
 
Его губы шевелились во сне, и солнце передвигало тени по его постели в предвечерние часы. Вздрагивание. Бормотание. Шепот…
Бездна.
На следующий день старому доброму Рексу Бенджамин дал новую кличку – Пес. Отныне он просто Пес.
Дня через три дрожащий и скулящий Пес, ковыляя, вылез из дома и пропал.
– Где Пес? – полюбопытствовал дедушка, который уже обыскал и подвал, и чердак (а что там делать собаке? Разве там можно что-нибудь откопать?), и двор перед домом. Он позвал его:
– Пес!
– Пес? – спрашивал он у ветра, который дул на лужайке вместо лучшего друга человека. И, наконец:
– Пес? Ты что там делаешь?
Оказывается, Пес находился на противоположной стороне улицы, валялся посреди клеверного поля и разнотравья на пустыре, который никто не застроил и не обжил.
Через полчаса окликов дедушка раскурил трубку и встал над головой Пса, глядя на него сверху вниз. Пес посмотрел на деда снизу вверх с ужасной тоской в глазах.
– Ты что тут делаешь, малыш?
Пес, будучи тварью бессловесной, не мог ответить, но застучал хвостом, прижал уши и заскулил. Мир жесток. Сомневаться не приходилось. Как, впрочем, и в том, что домой он не пойдет.
Возвращаясь на свою сторону улицы и оставив Пса в травяном убежище, дедушка узрел на крыльце нечто вроде носовой фигуры ламантина со старинного парусника. Разумеется, это бабушка, подставившая лицо полуденному ветру. Бабушка держала кухонную лопатку, которой махала Псу.
– Надеюсь, ты не ходил его кормить?!
– Что ты! Нет! – сказал дедушка, оглядываясь на дрожащую собаку, которая еще глубже запряталась в траву. – А что случилось?
– Он наведывался в ледник.
– Разве собака способна на такое?
– Господь не поведал мне об этом, но там по всему полу разбросана еда. Гамбургер, который я припасла на сегодня, испарился. И повсюду кости и мясо.
– Пес бы такое не выкинул. Давай разберемся.
Напоследок бабушка посредством кухонной лопатки пригрозила Псу, который ретировался еще ярдов на десять вглубь зарослей. Затем она единолично прошествовала парадным шагом в дом и принялась водить лопаточкой по полу, который и впрямь представлял собой жуткую мешанину из съестных припасов.
– Ты хочешь сказать, что это существо умеет пользоваться рычагом, отпирающим дверь в ледник? Это ни в какие ворота!
– А ты думаешь, кто-то из постояльцев страдает лунатизмом?
Дедушка присел на корточки и стал собирать остатки пищи.
– Изжевана, ничего не скажешь. А других собак поблизости не наблюдается. Гм. Да. Гм.
– Лучше потолкуй с ним. Скажи Псу, еще раз такое повторится, и на воскресный обеденный стол подадут фаршированную рисом собаку. А теперь прочь с дороги. У меня в руках тряпка!
Тряпка опустилась, и дедушка, отступая, попытался ругнуться, но не сильно, и вышел на крыльцо.
– Пес! – позвал он. – Есть разговор!
Но Пес сидел тише воды, ниже…
Список катастроф, грозящих перерасти в катаклизм, становился длиннее. Казалось, по крышам галопом скачут все Четыре Всадника Апокалипсиса, сбивая с веток яблоки и обрекая их на гниение. Дедушка заподозрил, что его пригласили на некий зловещий жирный вторник – mardi gras, который мог окончиться ночным недержанием мочи, хлопающими дверями, шлепнувшимися пирожными и опечатками.
А факты были таковы: Пес вернулся с той стороны улицы, но не успел он зайти, как снова убежал – шерсть дыбом, глазищи от страха – как яйца вкрутую. А с ним был таков и мистер Винески, верный постоялец и городской брадобрей на все времена. Мистер Винески дал понять, что сыт по горло Бенджамином, который скрежещет зубами за столом.