Идет розыск (журнальный вариант)
Глинский быстро поздоровался со всеми и подошел к Лене.
— Где же Петя? — спросила Лена.
— Представьте себе, вдруг отказался ехать, — объявил Глинский.
— Не представляю!
— Да-да. Что-то ему, видите ли, не понравилось. Как я ни уговаривал, ничего не помогло, я очень старался, слово даю.
— Не может быть!
— Истинная правда. Не вытолкал же я его из машины? Черные глаза Глинского, казалось, обжигали ее, Лена всей кожей ощущала этот взгляд.
— Нет, нет! Я вам не верю. Подошла Нина, обняла Лену за талию.
— Ленок, не расстраивайся. У мужиков всякие фанаберии случаются. Завтра будет прощение просить, увидишь. А сейчас мы выпьем, и все пройдет. Пойдем к столу, я тебя прошу, дорогая. У меня же праздник. — И уже громко всем объявила: — К столу! Прошу всех к столу. Мужчины, приглашайте дам.
Она подошла к Льву Константиновичу. Тот прервал свой разговор с Бобриковым и Вовой, улыбнулся и протянул Нине обе руки.
— Поздравляю, дорогая, с твоим днем. — Он нежно поцеловал ее руки. — Это на память. — И вложил в ладошку небольшой сверток, потом сказал, обращаясь уже к окружающим: — Что ж, к столу, милейшие.
И все начали рассаживаться, Глинский повернулся к Лене:
— Разрешите вас пригласить. Хоть на вечер заменю вам Петю.
Лена сделала усилие над собой и кивнула в ответ. Ссориться с этим человеком сейчас было нельзя, и вообще ни с кем здесь нельзя было ссориться. Поэтому Лена сказала:
— Тем хуже для него в конце концов. Правда?
— Да-да! — воскликнул Глинский с жаром. — Он еще пожалеет!
За столом было шумно, и с каждой выпитой рюмкой шум нарастал. Все говорили одновременно, перебивая друг друга, острили, хохотали, кто-то кого-то уже обнимал, кто-то из женщин отбивался и визжал.
Вова, выйдя из-за стола, включил магнитофон. Лихо, самозабвенно играл незнакомый ансамбль, гортанный голос пел волнующие, непонятные песни.
Глинский сидел рядом, поминутно заглядывая Лене в глаза, и то ловил ее руку, то шептал ей что-то на ухо, пытаясь обнять. Он, казалось, терял голову.
Лена вначале спокойно отшучивалась, но Глинский становился все настойчивей.
— А где же наш Димочка? — весело воскликнула Нина и посмотрела на сидевшего рядом с ней Льва Константиновича.
— Нет необходимости, — небрежно ответил тот, закуривая и следя глазами за язычком пламени на спичке, потом аккуратно взял ее за обуглившийся конец и подождал, пока у него в пальцах не остался черный изогнутый крючочек, после чего с удовлетворением бросил его в пепельницу и затянулся дымом сигареты.
Лена уже разобралась в присутствующих. Главное внимание ее привлек Лев Константинович. Выпитое вино слегка возбудило его, отвислые щеки побурели, движения стали порывисты, и, казалось, прежнее спокойствие и сосредоточенность покинули его. Он все больше шутил и разглагольствовал, азартно и даже запальчиво. Остальные мужчины заметно робели и заискивали перед ним, Бобриков был особенно льстив. Только бородатый Вова вел себя почти равнодушно.
Между тем Лев Константинович, довольный всеобщим почтением, продолжал развивать свои мысли, при этом ожесточенно жестикулируя:
— … Умный человек ищет в людях слабости и их использует. Очень умный — использует людей со слабостями. Улавливаете разницу?
— Гениально сказано! — подхватил, сияя улыбкой, Бобриков.
— Но! — продолжал Лев Константинович, делая отстраняющий жест рукой. — Дайте мне свободу жить, как я хочу. Дайте мне использовать мою голову, силу, мою волю и знание, дайте обогнать глупого и ленивого! Не дают! Должно быть равенство возможностей. А дальше-инициатива, ум, напор решают, кто выйдет вперед. В любой области. Я, например, коммерсант, вам знакомо это слово?
— Великое слово! — с восторгом воскликнул снова Бобриков. — Затоптали!
— Вот-вот. — Лев Константинович широким жестом указал на него. — Затоптали! Верно говоришь. Но экономика не для слабаков и дураков, она для сильных и зубастых. Кто это в экономике будет работать для других? Ха-ха! О, я вас еще научу, голуби мои…
Он поднял бокал, и снова притихшие было гости заговорили между собой.
Через некоторое время Лена заметила, что Бобриков и Катрин исчезли. Никто больше, казалось, не обратил на это внимание. Веселье продолжалось. Музыка гремела уже неприятно. Глинский плечом прижимался к Лене и мял ей руку, Бобриков и Катрин вернулись. Валерий обменялся взглядом с Глинским, и тот, вскочив со стула, объявил:
— Мы принесем еще вина! Пойдемте, Леночка.
— Ах, идите сами, — отмахнулась Лена. — Меня уже ноги не держат.
— Пойдем, Ленок! — неожиданно и радостно откликнулась Нина. — Я с вами!
Она с усилием поднялась, опершись на плечо Льва Константиновича.
Ничего не оставалось делать, Лена тоже встала.
Втроем они вышли из комнаты и, продолжая разговор, спустились по скрипучей лестнице куда-то вниз. Глинский толкнул узкую дверь. Они очутились в небольшой комнате без окон, на столе лежали какие-то свертки, возле стоял ящик с бутылками. В стороне приткнулась тахта, на ней валялись какие-то вещи.
— Э, Ниночка, ты тут лишняя, — возбужденно сказал Глинский, оттесняя Нину к двери. — Иди, иди, Мы сами…
— Нет, не уходи! — рванулась Лена.
— Ну, что ты, Ленок, что ты… — Нина быстро юркнула за дверь.
Глинский мгновенно щелкнул замком и обернулся.
— Леночка, разве я вам не нравлюсь? — глухо спросил он.
— Нет!
— А вы мне…
Он схватил Лену за плечи. Руки у него оказались железные, разнять их не было сил. И Лена почувствовала страх.
— Оставьте меня!
— Не-ет… Я на полпути не оставляю… — бормотал Глинский, стараясь поймать губами губы Лены. — Я тебя… долго ждал…
Лена совсем растерялась от охватившего ее испуга, почти паники, и чувствовала, как последние силы покидают ее.
— Я буду кричать…
— Кричи, — хрипло ответил Глинский, продолжая борьбу. — Кричи… Потом будешь довольна…
Они упали на тахту.
И тут Лена, опомнившись, поджала колени и с силой уперлась ему в живот. Глинский, пытаясь справиться с ней, откинулся слегка в сторону, и тогда Лена ударила его, ударила так, как ее учили, наискосок, ребром ладони, под подбородок. Глинский от боли и неожиданности отпрянул и схватился за шею, черные глаза его налились бешенством.
— Ах, так…
Он вскочил, и Лена вскочила вслед за ним. Щеки ее пылали, волосы рассыпались по спине, платье сползло с одного плеча, и оборванный воротничок болтался на груди.
Глинский размахнулся, метясь ей в лицо, но Лена увернулась и ухватилась за стол.
Она не знала, что делать. Кричать бесполезно, отсюда ее никто не услышит. Убежать? Невозможно. Дверь заперта, и пока она будет возиться с замком…
А Глинский тем временем снова кинулся на нее, Лена отскочила в сторону, вся дрожа, прижалась спиной к стене, и тут Глинский ее схватил. Он был изрядно пьян и окончательно потерял голову.
Это спасло Лену. Впрочем, ее спасла школа, которую когда-то она проходила. Прежде всего к ней вернулось хладнокровие. Она на миг бессильно и податливо обмякла в руках Глинского.
— Ну, наконец-то… — торжествующе пробормотал тот, тоже ослабляя объятия.
И тогда Лена мгновенно перехватила его руку и с отчаянной решимостью заученным рывком заломила ее за спину. Глинский взвыл от боли и повалился на тахту.
А Лена бросилась к двери и завозилась с замком, Но Глинский все же поднялся на ноги, здоровой рукой он, кривясь, отшвырнул Лену от двери и сам выскочил из комнаты. И тут же снаружи звякнул ключ.
— Отдохни, дура! — задыхаясь, крикнул Глинский. — Утром будешь сговорчивей!
На лестнице послышались торопливые удаляющиеся шаги.
Лена дернула дверь. Нет, она была заперта на ключ, и Лена громко, навзрыд расплакалась, уже не в силах сдержать себя. «Боже мой, что же теперь будет? — подумала она. — Ведь он утром придет опять». И без сил опустилась на тахту.
Тем временем Глинский, приведя себя в порядок и поминутно морщась от боли в плече, вернулся в комнату, где находилась вся компания, еще более шумная и уже совсем пьяная. Коменков пел блатные песни, стараясь перекричать музыку, рвавшуюся из магнитофона, его зачарованно слушала одна толстая Жанна, дымя сигаретой, остальные болтали о чем-то. Бобриков налил Глинскому вина.