Три орудия смерти (сборник)
– А вы думаете, то, что я увидел, представляло собой компанию ангелов с арфами из семейной Библии? Я увидел, если можно сказать, что я всего лишь увидел это, – своего отца. Он сидел во главе стола на какой-то важной встрече или званом обеде. Все пили шампанское, видимо, за его здоровье, а он лишь сдержанно улыбался. Рядом с ним на столе стоял стакан воды, потому что отец очень умерен как в еде, так и питье. О боже мой!
– Гм, – с трудом сдерживая улыбку, произнесла Миллисент, – это и в самом деле мало напоминает рай и арфы.
– Но меня, – продолжал Алан, – швыряли волны, как будто я был обрывком водоросли, и меня, словно камень, увлекало на покрытое липким илом морское дно.
– Это было ужасно, – дрожащим голосом произнесла она.
К ее удивлению, он разразился довольно легкомысленным смехом.
– Вы подумали, что я ему позавидовал? – воскликнул Алан. – Вот это был бы способ постичь веру! Все произошло как раз наоборот. С гребня волны я посмотрел вниз, на отца, и мое сердце сжалось от жалости. С гребня волны я на одно страстное мгновение взмолился, чтобы моя жалкая смерть помогла избавить его от этого ада.
Ужасное радушие, ужасная учтивость, ужасные комплименты и поздравления, восхваление заслуг известной старой фирмы, давних солидных деловых традиций, светила успеха, сияющего высоко в небе и озаряющего своими лучами жуткую усыпальницу человеческого лицемерия. И я знал, что внутри этот склеп полон останков людей, умерших от пьянства, или голода, или отчаяния, в тюрьмах, работных домах и психиатрических клиниках. Эта омерзительная штуковина уничтожила сотню компаний, принеся их в жертву одной фирме. Ужасный грабеж, ужасная тирания, ужасный триумф. В довершение ко всем ужасам самым ужасным было то, что я любил своего отца.
Он проявлял доброту ко мне, когда я был ребенком и когда он был беднее и проще. В детстве я преклонялся перед его успехом. Первые огромные цветные рекламные щиты значили для меня то же самое, что цветные книжки-игрушки означают для других детей. Они были моей волшебной сказкой, но, увы, в такую сказку долго верить просто невозможно. И что мне было делать со своими чувствами и новым пониманием? Необходимо испытать такую любовь, какую испытал я, и ненавидеть такой же жгучей ненавистью, какой ненавидел я, прежде чем вдалеке перед вами забрезжит то, что называется верой, у которой имеется и второе имя – жертва.
– Но ведь сейчас дела обстоят намного лучше, – сказала Миллисент.
– Да, – кивнул он, – все гораздо лучше, но от этого только хуже. Это самое скверное. – Он, умолкнув на несколько мгновений, продолжил свой рассказ негромким голосом, сдерживая эмоции: – Джек и Норман – хорошие ребята, настолько хорошие, насколько это возможно, – произнес он. – Они сделали все, что было в их силах. Но ради чего? Они сделали все возможное ради того, чтобы показать товар лицом. Чтобы тщательно все замаскировать. Нанести новый слой побелки на усыпальницу. Чтобы все злодеяния остались в прошлом и быльем поросли. Чтобы о них забыли и тщательно избегали любого упоминания об этих злодеяниях. Чтобы о них думали лучше – снисходительнее. В конце концов, кто старое помянет… Но это не имеет никакого отношения к реальному положению дел и реальному миру, к этому миру, где рай встречается с адом. Никто не извинился. Никто ни в чем не признался. Никто не покаялся. И в тот миг на гребне волны я обратился к Господу, моля его о возможности искупить все то зло, даже если этим искуплением станет моя смерть в океане… О, разве вы меня не понимаете? Разве не видите, как обмельчали эти современные священники, которые отрицают существование жертвы и искупления, в то время как это единственное, о чем тоскует человеческое сердце, ужасаясь грехами всего мира? Вся Вселенная погрязла в грехе, если ложь моего отца процветает словно вечнозеленый лавр. И респектабельностью такое не искупишь. Необходимы вера, жертва, страдание. Чтобы уравновесить все это зло, должен найтись кто-то невероятно добродетельный. Человек, творящий добро не по принуждению или ради выгоды. Только он способен перевесить чашу зла. Отец был жесток, и это поставили ему в заслугу. Кто-то другой должен быть добрым и остаться непризнанным. Разве вы не понимаете?
– Я начинаю понимать, – кивнула Миллисент. – Вы необыкновенный человек.
– И в тот момент я поклялся, – продолжал Алан, – что меня станут называть так, как должны были бы называть его. Я буду носить имя «вор», потому что он его заслужил. Меня будут презирать и отвергать. Возможно, меня даже посадят в тюрьму, потому что я решил таким образом занять место своего отца. Да, я унаследую его деяния. Я буду истинным его наследником.
Миллисент слушала Алана, застыв на месте словно статуя. Но последние слова он произнес с выражением, которое вывело ее из этого состояния. Она совершенно безотчетно направилась к нему с возгласом:
– Вы самый удивительный и невероятный человек в мире! Никто, кроме вас, не способен на такое колоссальное безумие.
Он, перехватив Миллисент на полпути и с силой стиснув ее руки, ответил:
– Вы самая удивительная и невероятная женщина в мире. Никто, кроме вас, не способен остановить меня в этом безумии.
– И это тоже кажется мне ужасным, – отозвалась она. – Я не хочу чувствовать, что разрушила такое сказочное и величественное безумие. Возможно, я совершила ошибку. Но разве вам самому не кажется, что на пути этого безумия встали и другие препятствия?
Он с серьезным видом кивнул, продолжая смотреть ей в глаза, которые никому не показались бы самодовольными или горделивыми.
– Теперь вы знаете всю историю из первых уст. Я начал как грабитель, исполняющий роль Санта-Клауса. Я вламывался в дома и оставлял подарки в сейфах и шкафах. Мне было жаль старину Крейла, потому что его занудная жена не позволяла ему курить. Поэтому я подбросил ему немного сигар. Но я не уверен в том, что это не принесло ему больше вреда, чем пользы. Потом я решил, что мне жаль вас. Мне было бы жаль кого угодно, кто работал бы секретарем в нашей семье.
Она тихонько рассмеялась и дрогнувшим голосом произнесла:
– И вы решили подбодрить меня, подбросив мне серебряную брошь с цепочкой.
– Но в этом случае, – продолжал он, – брошь зацепилась за ваше платье.
– Она также слегка оцарапала мою тетушку, – добавила Миллисент. – И в целом стала причиной некоторых осложнений, вы не находите? И вся эта затея с карманами бедняков… Я почему-то не могу отделаться от ощущения, что это могло навлечь беду как на них, так и на вас.
– Бедность – это уже беда, – мрачно откликнулся он. – Я не кривил душой, когда говорил: меня возмущает то, что неимущим даже попрошайничать запрещено. Поэтому я и принялся подбрасывать им подарки, пока они не начали просить милостыню. Но вы правы в том, что долго все продолжаться не могло. И я извлек из этого еще один урок. Теперь понимаю кое-что о жизни, истории человечества, чего не понимал раньше. Почему людям, которых посещают подобные безумные видения и обеты, которые хотят приносить искупительные жертвы и молиться за этот испорченный мир, тем не менее не удается делать это везде и повсюду? Они вынуждены жить по правилам. Они вынуждены удаляться в монастыри и скиты. По отношению ко всем остальным так даже честнее. Но отныне, когда я буду видеть величественные темницы молитвы и уединения, когда мне удастся бросить взгляд на их холодные пустые коридоры и кельи, я буду понимать. Я буду знать, что в сердце этого строгого правила и рутины живет самая безумная свобода воли человека, водоворот вольности.
– Алан, вы меня снова пугаете, – произнесла Миллисент. – Вы вдруг напомнили мне одного из этих странных и стремящихся к уединению людей, как будто вы тоже…
Он энергично затряс головой и, не дав ей закончить, произнес:
– Нет. О себе я тоже все понял. Очень многие люди совершают в юности эту ошибку. Но есть такие люди, и есть другие. Я из других. Вы помните нашу первую встречу, когда мы говорили о Чосере и броши с девизом «Amor vincit omnia»?