История рода Олексиных (сборник)

 
 
Но песни нежные мгновенно прерывая,
 
Младой певец поник задумчивой главой.
 
Пора весны его с любовию, тоской
 
Промчалась перед ним. Красавиц томны очи,
 
И песни, и пиры, и пламенные ночи,
 
Все вместе ожило; и сердце понеслось
 
Далече… и стихов журчанье излилось:
 
 
 
 
«Куда, куда завлек меня враждебный гений?
 
Рожденный для любви, для мирных искушений,
 
Зачем я покидал безвестной жизни тень,
 
Свободу, и друзей, и сладостную лень?
 
Судьба лелеяла мою златую младость;
 
Беспечною рукой меня венчала радость,
 
И муза чистая делила мой досуг.
 
На шумных вечерах, друзей любимый друг,
 
Я сладко оглашал и смехом, и стихами
 
Сень, охраненную домашними богами.
 
Когда ж, вакхической тревогой утомясь
 
И новым пламенем внезапно воспалясь,
 
Я утром наконец являлся к милой деве
 
И находил ее в смятении и гневе;
 
Когда, с угрозами, и слезы на глазах,
 
Мой проклиная век, утраченный в пирах,
 
Она меня гнала, бранила и прощала, —
 
Как сладко жизнь моя лилась и утекала!
 
Зачем от жизни сей, ленивой и простой,
 
Я кинулся туда, где ужас роковой,
 
Где страсти дикие, где буйные невежды,
 
И злоба, и корысть! Куда, мои надежды,
 
Вы завлекли меня! Что делать было мне,
 
Мне, верному любви, стихам и тишине,
 
На низком поприще с презренными бойцами!
 
Мне ль было управлять строптивыми конями
 
И круто напрягать бессильные бразды?
 
И что ж оставлю я? Забытые следы
 
Безумной ревности и дерзости ничтожной.
 
Погибни, голос мой, и ты, о призрак ложный,
 
Ты, слово, звук пустой…
 
О, нет!
 
Умолкни, ропот малодушный!
 
Гордись и радуйся, поэт:
 
Ты не поник главой послушной
 
Перед позором наших лет;
 
Ты презрел мощного злодея;
 
Твой светоч, грозно пламенея,
 
Жестоким блеском озарил
 
Совет правителей бесславных;
 
Твой бич настигнул их, казнил
 
Сих палачей самодержавных;
 
Твой стих свистал по их главам;
 
Ты звал на них, ты славил Немезиду;
 
Ты пел Маратовым жрецам
 
Кинжал и деву-Эвмениду!
 
Когда святой старик от плахи отрывал
 
Венчанную главу рукой оцепенелой,
 
Ты смело им обоим руку дал,
 
И перед вами трепетал
 
Ареопаг остервенелый.
 
Гордись, гордись, певец; а ты, свирепый зверь,
 
Моей главой играй теперь:
 
Она в твоих когтях. Но слушай, знай, безбожный:
 
Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!
 
Пей нашу кровь, живи, губя:
 
Ты все пигмей, пигмей ничтожный.
 
И час придет… и он уж недалек:
 
Падешь, тиран! Негодованье
 
Воспрянет наконец. Отечества рыданье
 
Разбудит утомленный рок.
 
Теперь иду… пора… но ты ступай за мною;
 
Я жду тебя».
 
Так пел восторженный поэт.
 
И все покоилось. Лампады тихий свет
 
Бледнел пред утренней зарею,
 
И утро веяло в темницу. И поэт
 
К решетке поднял важны взоры…
 
Вдруг шум. Пришли, зовут. Они! Надежды нет!
 
Звучат ключи, замки, запоры.
 
Зовут… Постой, постой; день только, день один:
 
И казней нет, и всем свобода,
 
И жив великий гражданин
 
Среди великого народа.
 
Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач.
 
Но дружба смертный путь поэта очарует.
 
Вот плаха. Он взошел. Он славу именует…
 
Плачь, Муза, плачь!..
 
 
  
С ТОСКОЮ ЖИТЬ — НЕ ЗНАЧИТ ЖИТЬ ТОСКЛИВО
    
17-е июня. Птичий денек, шумный
 
А я — болею. Не только больным числюсь, но и с болями в голове еще не расстался. Но уже в постели не валяюсь. Читаю в креслах, в саду гуляю, и все еще на ногах. Попробовал в седло сесть — земля перед глазами поплыла, и доктор наш, Фридрих Карлович, опыты мои пресек категорически:
— Голова просит время. Ждите, когда позволит.
Карамзина перечитываю, и в этот раз — с большим вниманием. Гордая у нас история, ничего не скажешь. Если бы не татаро-монгольское нашествие…
(Приписка на полях: Это я так тогда думал. А сейчас перечитал мысли свои и — усомнился: да неужто ж, думаю, из-за ига этого проклятого мы и до сей поры в Европе чуть ли не варварами считаемся? Да не может так быть, почти что полтысячи лет со дня битвы Куликовской прошло, а мы никак оправиться от победы сей великой не можем, что ли? Нет, дети мои, невозможно сие предположить даже. Значит, думайте, размышляйте, прожекты собственные сочиняйте на сей предмет. История — не пропахший табаком да лавандой бабушкин сундук, а деловой портфель с документами, которые всегда следует держать под рукой, потому что они могут вдруг оказаться востребованными.)
И вот в день, обозначенный выше, батюшка мой, с Фридрихом Карловичем наедине потолковав, утром объявляет мне, что во Псков едем, но — в коляске.
— Пора тебе, Александр, командиру полка представиться.
Наверняка на него мой новый мундир подействовал: Савка этот мундир от портного вчера в Опенки доставил. Здесь местные женские ручки его на меня подогнали (а куда как лучше бы было меня под него подогнать, хоть и отощал я слегка в бездельной своей болезни) и предъявили на высочайший родительский смотр. И родителю мой бравый пехотный вид настолько по душе почему-то пришелся, что утром и прозвучал приказ.
Едем, в рессорах покачиваясь. Жаворонки в небе, васильки во ржи, щебет птичий — со всех сторон.
— В каждой неприятности необходимо всегда приятность сыскать, потому как одно без другого не обходится, — говорит батюшка. — Офицер, в пехоте не послуживший, не есть офицер, безукоризненный во всех отношениях. Только серая пехота, столь несправедливо нами третируемая, способна оттачивать ремесло командирское, подобно точильному камню, придавая ему блеск и надежность.
«Пилюлю подслащивает, — лениво этак думаю я, разомлев. — А как относительно неоспоримых аргументов?»
— В пехоте солдату труднее всего службу нести, — продолжает мой многоопытный командир. — Почему, спросишь? Потому, мол, что тело свое, амуницией перегруженное, таскать на ногах приходится? Ан нет, не поэтому.
— А почему? — с ленцой спрашиваю, зевота вконец одолевать начинает.
— А потому, что нигде солдат себя одиноким столь сильно не ощущает, как единственно только в пехоте. В кавалерии у него вроде как бы семья имеется: конь. И почистить его надо, и напоить, и выгулять вовремя — чем не семейная забота? В артиллерии — орудие, которое тоже любви и заботы твоей требует: чистить, смазывать, драить, чтоб сверкало парадно и устрашительно. Стало быть, и там — вроде бы как семья. А в пехоте ты один как перст. Себя призван обихаживать, а это — скучно.