По секрету с того света
– А можно? – воскликнули мы с подругой в один голос.
– Чего ж нельзя-то. Пока одна я. Бабой Тоней меня зовут. Внучек с женой токо вот уехали. В отпуске отдыхали. А дочка с мужем еще не скоро заявятся, в сентябре. Больно за грибам ходить любят.
Старушка еще что-то хотела сказать, но из-под сиденья вылезла Денька и умильно посмотрела на нее.
– Ой, кто это там у вас, никак обезьянка? – удивилась баба Тоня.
Испугавшись, что бабушка передумает пустить нас на постой, мы с Наташкой, перебивая друг друга заговорили: она – о том, что собака совсем не собака, а ангел во плоти, а я о том, что за проживание мы обязательно заплатим. И на всякий случай добавила, что мы так счастливы, – наконец-то, нашли приют. Очень уж устали. И это было чистой правдой.
Старушка улыбнулась и сказала:
– Моя молодежь все тоже с собакой приезжат. Детками ищо не обзавелись. А вы езжайте к тому дому, – махнула она в сторону крайнего в ряду, а я щас подбегу. – Она бодро засеменила вниз к речушке.
Дом, где жила баба Тоня, был расписным, разукрашен, как в сказке. Он будто светился зеленым цветом. Фронтоны были выкрашены ярким желтым. От этого сочетания мне сразу пришла на ум яичница с зеленым луком, и захотелось есть. Резные ставенки украшали искусно нарисованные цветы. К фасаду примыкал аккуратный палисадник, в котором пышно цвели георгины.
Минут через десять мы расположились в «боковушке», не очень маленькой, метров пятнадцать, комнате, отделанной вагонкой и пахнувшей деревом. А еще через полчаса, поудивлявшись плодам цивилизации под теплым душем из титана, угощались вожделенной яичницей с луком и угощали бабу Тоню своими съестными припасами. Задавать ей вопросы почти не пришлось. Она с удовольствием говорила сама. Оставалось только слушать.
Хозяйке исполнилось восемьдесят два года, что, признаться, очень нас удивило. Родилась и выросла в соседней деревне Машково, а замуж вышла в Реченскую, когда-то очень большую и богатую деревню. Со временем Реченская разделила судьбу многих российских деревень и почти исчезла с лица земли. А вот в последние годы стала потихоньку оживать. Откуда-то появились наследники разрушенных домов и покупатели, во что бы то ни стало желающие забраться в самую глушь. Их не пугает даже бездорожье. Впрочем, бездорожье заявляло о себе только после дождей. Услышав это, мы с Наташкой удивленно переглянулись, поскольку искренне считали, что та дорога, по которой мы добирались в Реченскую, и есть самое настоящее бездорожье.
Два раза в неделю в деревню приезжает на легковой автомашине частный предприниматель с продуктами «под заказ». Может даже выдать продукты в долг. Зимой, конечно, трудновато, раньше в это время здесь никто и не жил. Сама баба Тоня на зиму перебиралась к дочери в Торжок. Но вот соседи, через дом, уже два года постоянно живут в деревне. Обзавелись большим хозяйством. Даже трактор маленький есть, зимой на нем и дорогу от снега чистят. Со следующего года баба Тоня тоже собиралась зимовать в родном деревенском доме – дочь с марта уходит на пенсию, а зять уже все железки завез под отопление. Очень мастеровитый мужик. По молодости любил погулять. Верка, дочка, два раза выгоняла его из дома, да потом прощала. А сейчас, видно, отгулялся, душа в душу живут. Внучек-то не в отца пошел. Не любит работать по дому. Только и возится со своей машиной. Правда, за грибами хоть каждый день готов ходить. Уже три ведра насолили, да и насушили много белых. Места здесь вообще грибные да ягодные, а ходить в лес особо некому. Помимо внука вот только соседи-пенсионеры из Ленинграда, потом Силкины, да еще Старостины. Только они в грибах не разбираются. Уж очень интеллигентные. Сам хозяин, профессор, все какую-то книгу пишет, а жена у него, Ольга Григорьевна, ну такая хорошая женщина! Только чудная очень – картошку в резиновых перчатках чистит. А в лес в белых штанах ходит. И лицо такое молодое, холеное. Как-то раз зятек прибежал, с перепугу трясется. Заорал, чтобы Верка немедленно к Ольге Григорьевне бежала, та, мол, шарахнулась где-то, вся морда в крови, сидит на крылечке с закрытыми глазами и не шевелится. Это, оказывается, Ольга Григорьевна лицо клубникой намазала. Она и Верку учила маски делать. Особенно хвалила медовые, да только дочке не понравилось – липко очень.
Последний жилой дом принадлежал молодой паре. Жена с маленькими детьми-погодками пяти и четырех лет с ранней весны и до поздней осени жили в деревне, а муж приезжал из Калинина на выходные, а то и среди недели.
Еще на трех участках намечается строительство. Один из новых хозяев даже родителей привез. Жить пока негде, так он их в бане поселил.
Несмотря на крайне интересные сведения, я с трудом подавляла зевоту. Наступило какое-то странное расслабление и прямо-таки тянуло в сон. Заметив это, баба Тоня весело рассмеялась:
– Во, девки, как я вас ухандокала разговорами. Подите-ка прилягте.
Наташкина хозяйственность заставила меня немного проснуться: подруга вытащила из пакета постельное белье и быстро застелила кровать и диван, монотонно бормоча при этом, что собака зарыта в доме Силкиных. Я была с ней согласна.
Бывает такое состояние, когда сознаешь, что проснулась, но глаза при этом открывать совсем не хочется. Я, потеряв бдительность, немного поворочалась, устраиваясь поудобнее, в надежде на то, что удастся еще немного поспать, и тут же почувствовала на своей физиономии Денькин язык. Отплевываясь и ругаясь, оттолкнула веселую псину в сторону и услышала Наташкин, но какой-то странный голос:
– Между прочим, собачья слюна бактерицидная.
– Подруга сидела, поджав одну ногу под себя, вторую свесив с кровати, и, перекосив лицо рассматривала в зеркало остаточные явления синяка под глазом. Не успела я запоздало вякнуть, что не имею пока еще ран, которые надо зализывать, как Денька, решившая, что не следует обходить вниманием собственную хозяйку, подпрыгнула и лизнула ее в нос, выбив из руки зеркальце. Хозяйка взвилась и облаяла собаку, а я довольно хихикнула и подошла к окну.
Не знаю, чему я удивилась больше – стеклопакету в оконном проеме или виду из окна. Нет, пожалуй, все-таки виду из окна. Березовый лес, такой светлый и радостный, невольно заставлял улыбаться. Казалось, в мире не может быть ничего плохого, пока на свете существует такая красота. Расхожие фразы «природа лечит» и «назад – к природе» обрели вдруг свой истинный смысл и тут же вылетели из головы после возмущенного возгласа Наташки:
– Балдеть будешь или делом займемся?
– Делом, конечно, – вздохнула я.
Передав бабе Тоне обнаруженные при детальной разборке багажа припасы и уговорив ее не беспокоится о нашем питании, мы отправились на прогулку. Проходя мимо дома Силкиных, не выдержали и замедлили шаг. Впрочем, было на что посмотреть. Возведенное из цилиндрованного бруса, с открытой круговой верандой и нестандартными ромбовидными окнами добротное строение впечатляло. Часть крыши была стеклянной. Забор как таковой отсутствовал, очевидно, у хозяев до него не дошли руки. В глубине двора просматривался массивный кирпичный сарай и банька.
Самым скромным, и, казалось, стеснявшимся этого обстоятельства жилищем оказался дом профессора. Сидевшая в шезлонге женщина в соломенной шляпке, улыбнувшись, ответила на наше приветствие. На ее коленях стояла коричневая курица и что-то клевала с блюдца. Женщина, без сомнения профессорша, ей помогала, то есть тоже опустошала блюдце, аккуратно облизывая пальцы.
Возвращаясь назад, мы с Наташкой все еще ломали голову, чем же лакомились курица с профессоршей.
– Собаку-то без поводка водите, не кусается? – услышали мы громкий мужской голос и разом вздрогнули.
Денька, тявкнув от страха, спряталась за Наташку, а та, обиженно схватив ее за ошейник, ответила:
– Как бы ее кто не покусал.
С крыльца дома Силкиных спускался далеко не худенький мужчина лет пятидесяти в застиранной спецовке, когда-то, очевидно, синего цвета. На голове сидела дачная легкомысленная кепочка. На ногах, несмотря на жару, длинные резиновые сапоги. Лицо и руки, как у араба, темно-коричневого цвета. Мужчина молча кивнул головой и направился было дальше, но вдруг резко остановился и спросил: